Счастье в руках

— Ну и лето, — Олег объехал очередную лужу.
В то утро раздражало все: погода, дождь этот, зарядивший неделю назад и спутавший все планы, то, что не выспался. Проснулся ни свет ни заря, раздраженный мерным шорохом дождевых капель о карниз, долго ворочался, потом курил на кухне, бессмысленно таращился на пейзаж за окном и злился. Пейзаж был обычный — мокрые деревья, мокрый асфальт и мокрые крыши домов. Безлюдно, разумеется, какому идиоту втемяшится в голову нестись на улицу в шесть часов утра. Долго пил кофе, пока наконец-то стрелка часов не доползла до восьми — времени его обычного пробуждения, тогда только и дал себе команду окончательно проснуться. По давней, многолетней привычке потянулся за гантелями, но уже само прикосновение к тепленькому металлу вызвало отвращение, опять накатила злость — уже на самого себя. На то, что раб привычек (а что такое зарядка-разминка, как не привычка), и на свою лень. Раздражение на жену, которая уехала к матери в Москву на неделю, а звонила каждые два часа — проверяла и давала задания. Потом ведь целый день будет вспоминать и корить себя. В жизни всегда так — стоит один раз расслабиться, а потом понесется.

Что там должно понестись со страшной скоростью в размеренной жизни тридцативосьмилетнего Олега Воронова — неизвестно, но страшилки рисовать себе было муторно. Да все было муторно в то дождливое утро.

Потом вспомнил, что закончились сигареты, и, осторожно объезжая очередную, будь она неладна, лужу, тормознул у киоска на остановке. Зябко ежась под дождевыми каплями, быстро укрылся под навесом табачного киоска и долго, минуты аж полторы, ждал, когда продавщица подаст ему пачку. Что-то даже вякнул насчет того, что "долго копаетесь, девушка". Девушка глянула на него равнодушным и жалостливым взглядом царицы Савской, вынужденной прямо с утра выслушивать претензии капризных уродов.

— Мог бы и зонт догадаться взять, — продолжал свой ритуал утреннего брюзжания Олег, и тут он увидел Женю.

Из-за зонта он и обратил на нее внимание. Точнее, сначала на зонт, а потом... Зонт был цвета радуги: каждый — охотник — желает — знать — где — сидит
— фазан. Женя стояла с видом человека, которому глубоко до лампочки пытливые заботы охотников насчет фазанов. Но зонт был красивый. И Женя была красивая. Он, кстати, каждый раз, когда видел ее, поражался тому, что какие женщины, оказывается, красивые существа. Про Женю думал он вот так собирательно: женщины. Как будто одна Женя вмещала в себя всю красоту мира. Вот так. Не будучи при этом ни записной красоткой, ни претенденткой на звание мисс Байкал — Ангара — Ушаковка. Жене всегда было абсолютно наплевать на то, какое впечатление она производит на мужиков, отчего эти мужики сразу успокаивались, переводили дух и не психовали.

Олег долго думал, что эта особенная такая форма кокетства — такое кокетство наоборот. Но какое там кокетство, если позвонишь ей, чтобы позвать в кино, к примеру, а она спокойно заявляет:"Не могу — живот болит, слив вчера объелась".

Вот это что — прямота? Да другая деваха померла бы от ужаса и стыда, если бы ее заподозрили только в расстройстве желудка... А Женя своими прямыми ответами ставила в тупик, Олег не раз чувствовал себя идиотом, когда от застенчивости, конечно, начинал вдруг шутить-вышучивать, иногда просто на грани этого самого смешного, а Женя, вместо того чтобы как в одном случае, когда одни воспитанные барышни возмущаются, другие, менее воспитанные, начинают тихонько подхихикивать, молчала минуту, смотрела при этом в сторону, потом переводила взгляд на тебя с жалостью. Ничего не говоря, даже без снисходительного вздоха, скорее с любопытством — как на инопланетянина смотрела, который только что на твоих глазах сожрал кусок кирпича или ржавой трубы и расплылся в довольной улыбке. Конечно, это вызывает любопытство — если человеку вкусно жрать кирпич или смеяться над сомнительной по качеству шуткой. Насчет анекдотов у нее тоже была своя теория — насчет этого заимствованного юмора, если при ней начинали пересказывать какую-то бородатую байку, она начинала теребить пуговицу и ждала почти с нетерпением, когда закончатся эти глупости и начнется что-нибудь стоящее. А уж если чувствовала хоть искру настоящего чувства в собеседнике, его мысль, свежий юмор, то уж тогда смотрела с обожанием, и человек ей в секунду становился и родным, и близким. Олег всегда восхищался этим Жениным свойством — мгновенно вычислять своих в толпе незнакомых. Впрочем, он, кажется, всем в ней восхищался тогда.

В то далекое лето они приехали к малознакомой даже самому Юрке троюродной Юркиной тетке на дачу. Юркина мать сказала им: "Два лоботряса, поехали бы и тете Кате помогли".

Юрка заотнекивался, а Олег, желая произвести впечатление на мать лучшего друга, вдруг стал горячо убеждать Юрку, что поездка в Ерши — это самое то, ну помогут они пожилой немощной женщине, а потом зато купание! Юрка поломался, но потом перспектива хорошего купания посреди жаркого лета показалась ему прямо-таки желанной.

"Немощная" женщина тетя Катя оказалась вполне даже крепкой, веселой и самостоятельной, а приезд троюродного племянника с другом восприняла только как повод суетиться с кормежкой и отдыхом намучившихся учебой студентов на каникулах. Помощи по хозяйству от них никакой не требовалось, так как участок был маленький и ухоженный, а сам домик был прямо игрушкой — два этажа, и даже кукольный балкончик имелся. И никаких тебе затей насчет ранней побудки с петухами, это уже когда они хорошо так освоились на даче, шла вторая неделя неожиданного и чудесного отдыха. Тетя Катя сама по себе, Юрка с Олегом — согласно своим вкусам. Вкус был один — ничегонеделание. Лежать на берегу, смотреть в небо, даже разговаривать и то было лень. Не лень было только есть, а уж кормила их тетя Катя! Впрочем, несмотря на ее протесты, они даже
что-то поделали в баньке, на чердаке, поправили покосившийся забор и даже заменили пару стекол в теплице. Что-то даже напевали при этом под аккомпанемент старинной радиолы. Ставили старые пластинки, которых вон было сколько. Тетя Катя была любительницей всевозможного фолка — от Руслановой до Ляли Черной.

Вот тогда Олег и увидел первый раз Женю.

Она стояла у калитки, смотрела на них — загорелых, белозубых, с отбеленными солнцем волосами, смотрела без любопытства, терпеливо, так в цирке смотрят на жонглеров, ждут, когда, к примеру, выйдут дрессировщики. У людей ведь разные пристрастия. Насчет того, что они с Юркой — не совсем во вкусе, что ли, этой девушки, Олег понял сразу и потому стал отчаянно кривляться, а Юрка ему подыгрывал. Вот тогда Олег и познакомился с этим Жениным взглядом — так некоторые смотрят на инопланетян.

Не то чтобы они с Юркой были такими уж донжуанами, и опыт покорения женских сердец уже имелся, но рядом с Женей все их прошлые увлечения действительно показались прошлыми, вспоминались с недоумением
какие-то рыженькие или какие-то черненькие Нины и Оли, их громкий, очень уж громкий смех и незамысловатые шуточки.

Оба друга ощутили разом волнение и неизведанные доныне радости восхищения девушкой. Вот так — смотреть и восхищаться. Простотой манер, изысканностью жеста и походки, улыбкой и еще самым важным, с чем никогда до этого не сталкивались, — независимостью. Она, например, могла встать и уйти, если ей что-то казалось неинтересным. Кидала через плечо: "Пока".

А они оставались — два идиота. Тетя Катя посмеивалась над влюбленными молодцами и говорила, что такие увлечения очень полезны для сердца — только такие вот девушки, как Женя, и делают из шалопаев настоящих мужчин.

Женя тем летом поступала, и оба друга таскались за ней как привязанные, ждали после экзаменов и шумно радовались каждой оценке. А уж когда увидели ее фамилию в списке зачисленных, то устроили настоящую овацию, так, что из аудиторий выскочили встревоженные преподаватели и погнали их на улицу. Женя свое поступление приняла ровно.

— Ну не поступила бы в этом году, — пожала она плечами, — попробовала бы на следующий. Не в армию же идти.

Словом, серьезная была девушка. Юрка ухаживал за ней, ухаживал, а потом сдался и завел себе Кралю. Краля была хорошенькой завитой блондинкой, очень смешливой и непосредственной, к разговорам друзей прислушивалась с уважением, даже кивала мелко-мелко своими кудряшками. Юрка понял, что это самое то, и отвел Кралю в загс. Кстати, у Крали было самое заурядное имя — Антонина, но Юрке нравилось дразнить ее именно Кралей, а потом все настолько привыкли, что даже Юркина мама постоянно себя одергивала, чтобы не назвать будущую невестку таким вот "псевдонимом". На свадьбе Олег был, само собой, свидетелем, в свидетельницы со стороны невесты Краля позвала свою школьную еще подружку — чрезвычайно обидчивую, напрочь лишенную какого бы то ни было чувства юмора девушку Катю. Катя смотрела и на жениха, и на жениховых друзей-родственников с вызовом, а на саму Кралю — с плохо скрываемой завистью. Женя приехала позже. Свадьба была в Ангарске, и Женя что-то там напутала с нумерацией кварталов и домов.

А поздним вечером, уже вдоволь накричавшись про "горько" и нашутившись, наоравшись тостов и наплясавшись, они ехали с Женей обратно в Иркутск, и разомлевший от впечатлений Олег вдруг припал к Жениной руке, чего между ними не водилось, и сам веря в то, что говорит, горячо и сумбурно стал признаваться в чувствах, абсолютно ему доселе неведомых, незнакомых, громадных буквально чувствах, сбивших с ног, как трактор-локомотив-мотороллер. Плел по обыкновению чепуху, а потом неожиданно и обреченно попросил Женю стать его женой.

А Женя сказала:

— Года через два-три посмотрим.

— Почему? — удивился и обиделся Олег.

— В романах пишут, — без улыбки ответила Женя, — что человеку надо проверить себя.

— И ты собираешься кого проверять? — закипая от ярости, стал психовать Олег.

— Это тебе надо себя проверить. Пошли. Приехали.

Вот такой был разговор, после которого все шло как будто бы как раньше, а не совсем. Они встречались уже вдвоем, потому что Юрка все время проводил в Ангарске, там у него вскоре родился сын, а потом сразу и дочка. Юрка остепенился, отрастил брюшко, Краля перестала красить свои волосики в белый цвет, уже никакие и не кудряшки украшали ее голову, а строгое спокойствие молодой мамы. На Олега Краля смотрела как на не желающего взрослеть недоумка, собственно, и Кралю уже никто и не звал этим смешным прозвищем, к ней, наоборот, хотелось обращаться по имени-отчеству. Олег от потери друга страдал ужасно, часами мог собирать по крупице в разговоре с Женей: какие они были неразлучные с Юркой буквально с первого класса, и вот если бы не эти бабы... Олег косился в сторону Жени, она делала вид, что все нормально, только смотрела... Олег уже и не знал, что там было во взгляде. Разве поймешь женщину?

А после института он уехал в аспирантуру в Москву и там неожиданно женился, жена оказалась с какой-то романтической придурью, и через пару лет после защиты захотелось ей сибирских просторов, широты древнего моря и вкуса чистой воды стремительных рек. Что-то еще насчет настоящего сибирского характера. Скоро, совсем скоро Олег понял, что жена его — нежная девушка с нежным именем Олеся — непроходимая дура, но была на тот момент дочка, и Олеся стращала его постоянно тем, что рождением одного ребенка она ограничиваться не намерена и хорошо, когда дом полон детского смеха.

Мужа Олеся любила ревнивой, страстной и фальшивой до малейшего звука любовью, не давая ступить ни шагу без ее чуткого внимания, полагала, не без оснований, что стоит мужика отпустить...

А Женя? Вот она красивая Женя под красивым зонтом.

— Скажи, куда тебя подвезти? Я на машине...

— А я на троллейбусе, — спокойно ответила Женя.

И уехала она в том троллейбусе со своим красивым зонтом, увозя с собой загадку и тайну настоящей женщины. Которой он однажды почему-то перепугался до смерти и от которой сбежал, казалось, на край света. А она — вот она женщина, которую любил. Сейчас он понял, что и его Женя любила. И стоял он, и плакал под дождем, а продавщица в киоске смотрела с жалостью, как смотрят на человека, который держал однажды счастье в руках, да не сберег. А потом продавщица отвернулась — было много забот, наступали настоящие хлопоты этого дождливого летнего дня.

Загрузка...