Там, где счастье

Он тщательно мыл посуду - тянул время. Посуды было совсем немного - чашка, тарелка, вилка... Что еще? Нож, которым резал хлеб. Чайная ложка. Тщательно мыл, потом также долго вытирал полотенцем, чтобы поставить все в кухонный шкаф. Чашка выскользнула из рук и разбилась. Пол был кафельный - последняя причуда его бывшей жены. Она как-то побывала в гостях у то ли дизайнеров, то ли архитекторов, нашла их дом шикарным и взялась было обустраивать их крошечную квартирку - чтоб также модно, необычно. Куража ее хватило вот как раз на то, чтоб застелить плиткой кухонный пол. Костя пытался возражать, говорил, что для такого пола, как хочет она или какой увидела в навороченном доме, нужны особые материалы, плел что-то насчет подогрева специального этого пола, но Марина по обыкновению надулась, ушла рыдать в ванную, потом заперлась в спаленке с телефоном, и он весь вечер слышал приглушенный ее взволнованный голос, изредка прерываемый всхлипываниями. Подруги умели утешить.

Видел он их, этих подруг Марины, все сплошь как одна женщины трудной судьбы, в смысле одинокие женщины в погоне за счастьем. А счастье - это когда богатый красивый мужчина что-то там в очередной раз оплачивает, при этом ироничен, снисходителен, умен, не задает дурацких вопросов: где была, с кем, когда вернешься? Любит!

Подруги были не то что не очень молодые, молодость - это сколько? Но уже какие-то разочарованные, смотрели с вызовом, ерничали, насмешка - это такой обязательный ритуал. Костя думал про них: бедные. Жалел.

Он и жену жалел, но больше, конечно, завидовал этому женскому умению украсить самую обычную жизнь, в которой как будто ничего не происходит, страданием или хотя бы попыткой этого страдания, переживанием пустяков. Или ему по толстокожести казалось пустяками то, что расстраивало Марину до слез, - сломанный ноготь, неудачная стрижка, реплика продавщицы, не желающей, чтоб ее товар мяли. Что там происходит в этом загадочном мире женщин? Пугливые? Впечатлительные? Равнодушные? Или их особое свойство не выставлять настоящих печалей и горестей напоказ? Отчаянное стремление быть как все и столь же упорное желание выделиться. Ухаживать за свои телом, нести его гордо, как амфору, полировать ноготки часами, укладывать разноцветные пряди волос, часами разглядывать журнальные картинки, выбирая для себя нужное, свое. Чужое отбрасывать, лицо при этом - лицо молодого ученого, а вокруг - бардак, пылища, грязная посуда в раковине. Из корзины с бельем для стирки умудряться выбирать какую-нибудь кофточку, отстирывать ее прилежно, протирать полочку для косметики, выставлять эти баночки рядами, затаив дыхание, с сожалением расставаться с пустыми флаконами от кремов, лаков - Господи, чего еще? - гелей, масок и прочее, и прочее...

Марина... Она часами могла слоняться по квартире, нечесаная, раздраженная, утро для нее вообще не ее время суток, а уж воскресное утро - подавно. Ему по обычной его привычке, когда вставал в семь утра, приходилось сидеть на кухне, притаившись там как мышь, чтоб не потревожить драгоценный сон драгоценной супруги, все, на что отваживался, - это тихо листать книгу. Читал по обыкновению все подряд - детективы, исторические хроники, пособия по пчеловодству. Откуда в его доме пособие по пчеловодству?

И только когда Марина, откликнувшись на предложение очередной подруги прошвырнуться, убегала из дома, принимался за обычные свои дела, обычную свою уборку квартиры, готовку обеда, свою работу, которой меньше с появлением женщины в доме не становилось, она стала другой - разнообразнее, что ли.

Сестра Анна - младшая сестра, он уже в школе учился, когда родилась Анька, - Марину не видела "в упор", считала ее жизнь абсолютно бестолковой и бессмысленной. Так и говорила брату, совсем не заботясь о том, что его такие слова могут обидеть. А Костя не обижался. Улыбался своей растерянной улыбкой и говорил с убеждением, что он абсолютно счастлив.

 - Ну а сейчас ты что думаешь про свое счастье? - спросила как-то совсем недавно Аня.

Костя с недоумением посмотрел тогда на нее: а что изменилось? Ничего... Просто ушла женщина, с которой он был счастлив. Женщина ушла, остались воспоминания, а следовательно, и счастье тоже осталось. Ане, конечно, хотелось, чтоб они сели вдвоем, принялись горячо обсуждать случившееся, Костя бы плакал - это в идеале, - Аня бы утешала. А Костя, получается, болван бесчувственный. Она вертела им как могла, а он...

Чашка разбилась, пришлось идти за совком. Милая такая чашка. Теперь нужно купить новую. Или не покупать - пить из старых. Посуда в его доме уже не ахти, Марина, кстати, посуду время от времени покупала, повинуясь какому-то стихийному порыву украсить их быт вот хотя бы такой посудой причудливой расцветки. Разбитая чашка была сиреневой; в желтую и синюю полоску, очень неудобная в употреблении, толстые стенки дешевой керамики, но вот расцветка ей нравилась.

- Посмотри, какая красота! - восклицала Марина и быстро увлекалась другой "красотой".

- Но ведь она даже не умная, - шипела Аня, когда увидела Марину первый раз.

Костя только счастливо улыбался. Никогда он не спрашивал себя: какая она, Марина? Совсем это оказалось неважно - думать, какая она. Важно было то, что она рядом - вот такая, какой и была в его жизни. А то, что он с ней такой...

Когда Марина уходила, когда уже окончательно решила уходить, ну, то есть "там" все решилось, и мужчина, на которого она охотилась, наконец-то сдался, кажется, разошелся с женой, и Марина второпях, боясь, что он, тот мужчина, передумает, не позовет, собирала свои вещи, а Костя ушел на кухню, чтоб не маячить. Марина носилась по квартире, как ураган, тайфун, цунами, проговаривая вслух список того, что нужно забрать в первую очередь. Потом еще приходила два раза за оставшимися какими-то пустяками, вроде как раз этих вот неиспользованных кремов, лаков, гелей.

Костя молчал, смотрел только внимательно, словно не веря, что это может быть правдой - этот стремительный уход. Он был ею забыт в секунду - кто он, Костя, бывший муж... Был один муж, будет следующий.

На пороге она оглянулась, ее лицо скривила гримаса, и она проронила с удивившей его злобой:

- Тюфяк!

Он, кстати, словечко это сразу забыл, такая спасительная амнезия, не нужно этого помнить, решил он. И не помнил. А потом, спустя, может, год, вспомнил и опять... пожалел ее, свою бывшую бестолковую жену, оглянувшуюся в последний раз, чтоб сказать это странное слово. И постарался выкинуть это слово из головы.

Менялись времена, годы, дожди, вьюги, снегопады. Согласно раз и навсегда заведенному порядку, Костя доставал свитера и шапки с антресолей или зимние ботинки менял на кроссовки, потом сандалии. Размеренная жизнь, жизнь привычная в своей рутине, текла мимо, рядом, он вроде и не участвовал ни в каких событиях, но тем не менее скучно ему не было. События заменялись ритуалами - вроде этого привычного мытья посуды, уборки, чтения. Иногда выходил на прогулку, и опять же - совсем не для того, чтоб пополнить жизнь впечатлениями, а чтобы создавать эти впечатления. Ему нравилось наблюдать, скользить взглядом по окружающим лицам, фигурам - без любопытства, скорее от сердечности, может быть, даже от жалости - от жалости к юной матери, не умеющей успокоить плачущего младенца, жалости к старику, раздраженному визгом машины, к хлопотливому выражению лица пожилой хозяйки, подсчитывающей деньги в кошельке. Вокруг была жизнь, она не утомляла, не раздражала: эти люди, которых видел Костя на улице, были обычными, такими, как он - печалились, плакали, надеялись. Ждали.

Это он совсем недавно про себя понял. Спросил: чем же хороша и интересна его жизнь, откуда берутся если не силы, то желания? Желание пойти по улице, проехать в трамвае? Купить мороженое и есть его на ходу? Вот именно - надежда.

Марину он встретил как раз в трамвае, сначала сердце бухнуло узнаванием, а потом и сознание приняло этот двойной образ - воображаемый, ожидаемый и реальный. Выглядела она неважно, не в том дело, что, может, морщинки, прическа небрежная, фигура чуть раздалась, такие детали берет глаз, зрение потом переламывается в каком-то более важном механизме, и ты вроде и видишь эти признаки усталости - глазом видишь, а сердце признает одно знание и узнавание. Сердце, однажды принявшее человека. Был чужим - стал своим.

Марина стояла у окна, не сразу поняла, чего от нее хочет кондукторша, а потом словно вспомнила, что в транспорте полагается платить за проезд, достала кошелек и под ворчливое причитание билетерши принялась искать мелочь, скомкала билетик, сунула его в карман жакета. И опять отвернулась к окну.

Костя смотрел и смотрел на нее, никогда бы он не решился подойти, разрушить ее усталое оцепенение, она была там - среди своих забот, он здесь - и рядом, и нет его. Марина почувствовала его взгляд, медленно повернула голову и безошибочно нашла - среди прочих, среди пассажиров. Кивнула, на секунду нахмурилась, а потом показала рукой: выйдем?

Они вышли из вагона из разных дверей, Костя устремился к ней сквозь толпу. Ничего не говорить, не спрашивать, просто рядом побыть минуту, две минуты.

- Ты все такой же.

- И ты...

- Скажешь тоже, вон, совсем стала...

И смотреть на нее, стоять рядом и смотреть, взглядом касаться.

- Ну я пошла?

Такой полувопрос, словно спрашивала его разрешения, а его глаза кричали, просили, умоляли: не уходи! Побудь еще. Она ушла, а Костя еще долго стоял, не зная чего ждал. Что вернется ждал? Что хотя бы оглянется?

В июле сестра позвала его на Байкал, хлопотливая Аня вставала с утра, готовила завтрак, потом уходила с детьми гулять, а Костя сидел на берегу озера, кидал камушки. Когда он вернулся, соседка сказала, что к нему пару раз приходила женщина: "По виду, знаете, вроде на вашу жену похожая, на Марину. А может, и не она".

Марина, конечно же, вернулась, вот тем летом и вернулась. Ни о чем не рассказывала, ни о чем он не спрашивал. Увидел ее - понял одно: где она, там и счастье. Живут они хорошо, двое детей у них, старшая девочка этой осенью в первый класс пойдет.

Метки:
baikalpress_id:  44 097