День отъезда, день приезда

-А тебе Саша для чего нужен? - спрашивает Мишаня участливо.

Ирка сидит, насупившись, смотрит в сторону, молчит, даже обиделась, похоже.

- Саша Ирке нужен для счастья, - кричит из кухни Люся.

- Ну и слышимость у вас, - сокрушается Мишаня, настроенный на душевный разговор.

А душевный разговор, когда Люся на кухне гремит сковородками и кастрюлями, готовая влезть каждую минуту со своими язвительными замечаниями, не получится, никак не получится. Впрочем, Мишанино желание приутешить Ирку - не от Мишаниной доброты, сострадания и альтруизма, это уж скорее гонорар. Иркино угощение, а Мишаня - в виде мудрого Соломона, это он так себя видит.

Знакомы они сто лет, Люся с Иркой учились в универе, а Мишаня с переменным успехом ухаживал за тамошними барышнями. Он тогда и к Ирке сунулся с комплиментами, а потом, получив отставку, к Люсе, или наоборот, уже не вспомнить. Мишаня тогда, помнится, надулся, но мозгов хватило на простую мысль - что неплохо и так, просто тихо "дружить" с ними, ходить в гости, пить чай, или кофе, или покрепче, денег стрелять, если что - без отдачи, про долги ему никто не напоминал, впрочем, что там за долги - так, на аперитив с шоколадкой, по-крупному не просил, знал, что не дали бы никогда. Да и зачем, кстати, Мишане деньги. Свободный человек.

Все друг к другу привыкли, хотя в той, ранней молодости, еще детском восторженном состоянии ожидания ежедневных чудес, подруги и не думали, не догадывались, что так в жизни случится: иных уж нет, а Мишаня - вот он.

- Я вас так люблю, так люблю, - после второй рюмки Мишаня приступает к обязательной программе. - Вот если что, девочки, какие проблемы, я - всегда...

Девочки кивают вежливо - конечно, конечно.

- Ты, Мишка, поешь лучше, - подкладывает горячей картошки ему Люся.

Люся кормить гостей любит и умеет, а после того как они с Иркой побывали у Мишани, вспоминая, чем потчевала их Мишанина "любимая женщина", Мишку хочется кормить и кормить. Очередная "любимая женщина" терла морковь и свеклу, отжимала капусту на соки, проращивала зерна. Зерна хранились в блюдцах, укрытых мокрыми тряпицами, и издавали ужасный запах. "Любимая женщина" мало походила на обезжиренную диетами сторонницу здорового питания, язвительная Люся сходу окрестила ее Брунгильдой - уж больно статная была красавица. Рост, осанка. Статуя Свободы, не иначе. Но Люся настаивала на Брунгильде - взгляд уж больно суров у Мишаниной пассии.

Они пожевали тогда хозяйской ботвы, громко нахваливая соки-воды, а прямиком из гостей направились в ближайшую пиццерию, Мишка увязался за ними и мел все подряд - и пироги, и сосиски в тесте, запивая все пивом. Словом, вел себя так, чтобы в дальнейшем его жалели и кормили.

Такие вот друзья-подружки, водой не разольешь, а видятся редко - когда Ирка приезжает из своей Самары, где у нее муж и детки - Анечка и Ванечка. Любимый муж и любимые детки. А Саша Ирке нужен для счастья.

Люся говорит Ирке, что Саша у нее блажь, пространно рассуждает на тему, что некоторые с жиру бесятся, и запугивает Ирку историями про то, что Иркиному мужу все это надоест, и он ее бросит, и детей заберет. В этом месте Ирка как будто пугается, но потом вспоминает умное лицо своего мужа и успокаивается, неуверенно себя убеждая, что муж ее любит и она его.

Саша - это придурочное большое Иркино чувство, случившееся на первом курсе, Ирке тогда втемяшилось, что вот он и есть такой - странный, не похожий ни на кого, молчаливый, а она будет его любить и страдать. Страдать в непосредственной близости от кумира не получалось, потому что Сашу при виде тоскующей Ирки сносило на полквартала, но Ирке это только прыти придавало, сильно ее тогда вдохновила сказочка про то, что она добьется и заслужит. Что оценит ее Саша. Саша между тем оценивал совсем других девушек, даже женился на одной из них. Ирка на время заскучала, от скуки и замуж подалась - в эту Самару. А потом между ней и мужем возникло что-то, что главнее страстей и припадков, Ирка по дури все ждала, что муж начнет ее завоевывать стишатами и непредсказуемым поведением - типа не вся черемуха тебе в окошко брошена. Но мужу, Олег звать, было как-то невдомек, что Ирка ждет от него эксцентричных поступков, спокойно отводил детей в сад-ясли, потом, когда подросли, делал с ними уроки, учил Аньку клеить аппликации, а Ваньку - игре в шахматы. Ира с недоумением взирала на свое женское счастье и думала - и это все? Она, конечно, была и женой, и матерью, и хорошей, кстати, женой, и заботливой матерью, но вот раз в год на нее накатывал приступ безумия - а как иначе назвать поспешные сборы, лихорадочный рассказ про то, что "ей в Париж, по делу, срочно", - и неслась на родину. Повидать, значит, первую любовь, истрепать ему нервы и в очередной раз проверить подругу Люсю на прочность, выдержку и терпение. Потому что Люсе не то чтобы хотелось слушать про Сашу, ей элементарно хотелось этого Сашу выслать хоть на время из города, а саму Ирку... Ну ладно. Люся говорит, что Ирка ей послана, чтобы Люся воспитывала в себе добродетели, например одну из главных - терпение.

- Ну что тебе в нем? - приставала Люся к Ирке. - У тебя муж красавец, умница. А этот - мелкий и какой-то...

Ирка поднимала скорбные глаза, полные слез, взаправдашних слез, и голосом Кисы Воробьянинова, утверждавшего, что "никогда, никогда", вещала:

- В моем присутствии про моих близких людей прошу не выражаться!

А "близкий" Саша во время Иркиных приездов делал все, чтобы Ирка его не нашла, но куда там! Любящее сердце - вещун, она его находила по запаху, по следам на камнях, по сломанным веточкам, как следопыт. И таскала за собой Люсю, чтоб, значит, группа поддержки. Мишаня восхищался, как девочки интересно время проводят - настоящий сыск. "Настоящее позорище", - думала Люся. Но не бросишь же подругу на произвол ее дурной судьбы. Вот и плелась следом, поддерживала как могла, выслушивала, утирала слезы. Иногда им "везло", и Саша соглашался встретиться. Ирка с утра неслась в парикмахерскую, лепила там так не идущие ей прически, красила немыслимым лаком ногти, закупала дурацкие тряпки, которые ей впаривали продавщицы центнерами - видя, что барышня хоть и без головы, но при деньгах, а Люся потом сдавала это шмутье.

На свидания Ирка тоже тащила ее с собой, Люся отбрыкивалась - я не дуэнья, но Ирка таращила испуганно глаза и лепетала, лепетала, лепетала...

Сколько раз Люся заставляла себя взглянуть на Сашу объективно, без критики, ничего не получалось - мужик как мужик, ни лучше ни хуже других, обычный. Мимо такого пройдешь - глазу зацепиться не за что, а уж в общении - мямля и трус. Вот сказал бы хоть раз:

- Дорогая-предорогая Ирочка, очень вас прошу, просто умоляю, готов на колени встать, оставьте вы меня в покое со своей дурацкой любовью. Мне, Ирочка, ваша любовь до лампочки, до фонаря. Подите вон! И забудьте имя, отчество и фамилию!

Ничего этого Саша не говорил, а смотрел искоса на Ирку, Ирка эти взгляды расценивала как завлекающие, а его партизанские манеры отсиживаться в сторонке - стратегический ход на дальнейшие события.

- Какие такие дальнейшие события! - теряя терпение, кричала Люся. - Что вы с ним, поженитесь? Что ты, мужа бросишь? Детей?

Ирке такой расклад в голову не приходил: ей нравились муж и дети, нравилось жить там - хорошей жизнью с умным и любящим человеком - и нравилось приезжать в город юности, проносясь через город тайфуном, торнадо и цунами.

Во время таких разборок с Люсей Ирка прибегала к проверенному оружию - она начинала плакать, тогда уже Люся хлопала дверью и уходила успокаиваться на кухню.

И сидела там, свесив голову с балконных перил, смотрела вниз и ждала, что кончится лето, она съездит за сыном к свекрови, такое вот было однажды соглашение - мальчик проводит лето с отцом. Решили так после развода. Климат, то-се, море, фрукты. Все правильно. И отец нужен ребенку, и бабушка, и море. Только вот папина семья не вписывалась в список необходимого и важного, но тут уж бери что дают.

А сейчас вот бедная эта Ирка, каждый раз, когда Люся едет на вокзал встречать подругу, кажется, что в этот раз все будет по-другому - может, они смотаются на Байкал, может, на Малое море, отдохнут как следует, омуль, неспешные прогулки вдоль берега... Куда там! Байкал! Какой Байкал, когда времени только и остается - на поиск и отлов Саши, и чтоб он согласился встретиться. Саша этот, вот ведь падла - ни да, ни нет. Смотрит и молчит.

В этот приезд Сашу отловить не удалось - только что был, ушел, нет в городе, был в городе, уехал.

- Куда, куда уехал? - кричала в трубку Ирка.

Приближалось уже время отъезда, Люся с облегчением уже начинала подумывать, что, может, в этот раз обошлось, а потом ее мысли прервал Мишаня с дикой просьбой - помочь перевезти вещи, потому что его "любимая женщина" полюбила другого мужчину и теперь у нее новый любимый мужчина. Не Мишаня.

- Ну а мы-то с Иркой при чем? - спросила Люся. - Мы тебе вроде грузчиков?

- Да нет, - заскулил Мишаня, - вещей у меня мало, и зимнюю одежду еще раньше матери отвез, чтоб она в чистку отнесла, осталось так, по мелочи. Вы мне как поддержка, как боевые подруги.

- Да мы против твоей Брунгильды - мелочь, она нас плечом заденет, мы попадаем, а она не заметит.

Но Мишаня настаивал, пришлось им собираться. Мишаня нервничал, но храбрился, так и стояли они - плечом к плечу - перед дверью, когда Брунгильда им открыла. Приготовленные заранее пакеты стояли в прихожей. С подругами Брунгильда поздоровалась неожиданно приветливо. Пить свою бурдамагу, правда, не позвала, но хоть и не выгнала - и за то спасибо. Глядя, как Мишаня собирает мешки с барахлом, Брунгильда вдруг вспомнила:

- Ой, там же еще твоя подушка, - и добавила участливо: - Спать-то на чем будешь?

А потом Брунгильда крикнула какому-то Шурику, чтоб он принес подушку - "ту, которая без наволочки".

Шурик оказался Сашей. Ну да, тем самым Сашей, большой Иркиной любовью. Он молча вручил подушку, Ирка молча эту подушку приняла. И они вышли из квартиры, а Брунгильда заперла за ними дверь. Две двери - одну из них железную.

Потом они все-таки уехали на Байкал, Мишаня завел свой драндулет и неожиданно ловко домчал их на Хужир. Ну что сказать? Если у кого и были какие-то слезы и плач Ярославны, то там под шум прибоя плакать почему-то расхотелось. Хотелось сидеть на бережке, бросать камешки в воду и молчать. А если про что и думать - то про Аньку и Ваньку. А Люся думала, что вот хорошо, что и ее сынок скоро вернется. И что море, когда ребенок на море - это здорово, с отцом ведь, пусть даже и с его новой семьей. Делов-то, у Люси тоже вон сколько всего - мальчик ее золотой и любимый. Скоро-скоро вернется.

- Ты, Мишка, сейчас о чем думаешь? - спросила Ирка.

И Мишаня через минуту ответил:

- Мать собаку давно просит, рыжего спаниеля, коккера, вот и куплю ей собаку. И ухаживать за ней буду, гулять, воспитывать. Собака - это хорошо, - Мишаня улыбался застенчивой и счастливой улыбкой.

Он со своим щенком даже на вокзал приехал провожать Ирку. Щенок облизывал Мишане лицо, а Мишаня жмурился. Какие-то они все стали спокойные. Как будто кто-то очень долго болел, а потом выздоровел.

Метки:
baikalpress_id:  44 424
Загрузка...