Спасательный круг

— Я тебе позвоню.

Звучит как "отстань". И глаза пустые, равнодушные. И рука его уже тянется к телефону, чужие люди, ей чужие, там в трубке смеются, он им в ответ смеется.

Музыканты говорят — "кода". Вот именно кода, уходить надо. Глупо спрашивать: почему ты сейчас вот такой? Попробуй спроси — могут ведь и ответить. Стремно и противно.

— Слушай, ты меня извини, куча дел. И в контору надо появиться хоть к обеду.

Обязательный ритуал слов. Она ловит себя на мысли, которая еще вчера показалась бы забавной, — ей хочется ударить его, но ударить не для того, чтобы причинить ему боль, что было бы естественно — он бьет ее словами и равнодушием, а она бы вот сейчас как размахнулась! Нет, в ее случае это была бы как пощечина человеку, который потерял, теряет сознание, — Нина в кино видела, в кино всегда тех, кто в обмороке, хлещут по щекам. Вот и она сейчас с чувством бы и заехала — чтоб он очухался, пришел в себя. Может быть, проснулся.

Господи, как стыдно. И почему она не уходит? Почему тянет время? Это уже другое время, не ее, время его бестолковых звонков — на работу, жене. Слово "жена" ее не пугает. Ни слово, ни факт наличия-присутствия. Видела она эту "жену". Да, в конце концов, она и сама "жена". Но про своего мужа она сейчас не думает. Она вообще не думает, есть одно чувство — стыда, что она тянет время. Ну вот дождалась, он смотрит на нее почти с раздражением.

— Нина, еще хочешь кофе?

И путаное ее объяснение, что вообще-то она любит чай, но раз чаю нет, то можно кофе. Его рот сжимается в одну линию — как будто по линейке провели красным фломастером. Но он вежливый, наверное, по привычке. Когда вежливостью прикрывают скуку. Прекрасная погода, не правда ли?

Еле скрывая выдох облегчения, он, чуть ли не опережая ее, устремляется в прихожую, где она долго надевает босоножки, с растерянной и заискивающей улыбкой объясняя, что такие замки, как на этих босоножках, они всегда так — замки эти — отнимают кучу времени, опаздывает из-за них. А еще у нее были сапоги со шнуровкой — до колена, так подруги шутили, что ей из-за этих сапог приходится вставать раньше на полчаса. Такие у женщин секреты красоты. Его лицо каменеет. Судя по всему, сейчас он ударит, если она скажет еще хоть слово, он схватит ее за шиворот и спустит с лестницы.

— Я позвоню, — слышит она вслед.

Или хочет слышать?

Независимой походкой через двор, сочиняя сама себе, что он смотрит ей вслед, а она легкая, красивая, в шикарных босоножках, юбка веером, сумка через плечо — через двор, за угол, чтоб отползти там к ближайшей скамейке, и разрыдаться, и курить, и рыться в косметичке в поисках пластыря: проклятые босоножки ноги стерли в кровь.

Ей кажется, что все прохожие не сводят с нее глаз, смотрят презрительно. Сейчас, сейчас, сейчас она встанет и уйдет с этой лавки, из этого двора, чтоб не мозолить глаза честным людям, которые и знать не хотят, что сидит здесь и плачет мужняя жена Нина, изменившая мужу первый раз в жизни по большой любви. А большая эта любовь, а если точнее, то любовник, отказался от своих прав на эту любовь и почетного этого звания "любовник" практически вот только что, потому что этих Нин у него...

"Итак, подруга, — это Нина сама себе, — встаем, ловим тачку — и домой!"

Дома долго сидела на диване, уставившись в стенку, слушала, как набирается вода в ванне, и не было сил встать и закрутить кран, только боязнь скандала с соседями — все к тому шло, что вода сейчас перельется, хлынет на пол и затопит нижнюю квартиру, — заставила Нину встать, с трудом перебраться через бортик, погрузиться в воду.

Надрывался телефон, она знала, что звонит муж. Нужно взять трубку, начать что-то врать. Никогда не понимала она запойных пьяниц, а сейчас подумала с наслаждением — вот уйти бы в запой, вплоть до белочки, чтоб ни мыслей, ни чувств, ни стыда.

— Нина, ты что, с ума сошла, почему не приехала, не позвонила? — кричал Костя в телефонную трубку.

А Нина уже и не удивлялась, а молола что-то про самолет, что встречали они с Машкой, встречали, встречали, а самолет все не летел. Какую-то Машкину племянницу. И плела она свои кружева, вранье на вранье, как петельки, ложь на ложь, как крючочки. Равнодушно, мысль одна — чтоб он наконец замолчал и сам не принуждал бы ее к глупым уверткам, ей не нужным.

— Мишка волнуется, — Костя не унимался.

— Успокой его, — советовала Нина равнодушным голосом.

Было от чего ужаснуться. Ее сын, ее Мишка, волнуется, а она предлагает мужу соврать. Чтобы и Костя принял участие.

— Я скоро приеду, — пообещала она. — Чего привезти?

— Пряников, Мишка просит мятных пряников.

— Каких пряников? — очнулась она. — Мишка сроду не ел никаких пряников.

И Костя долго объяснял, долго и путано, что здесь на даче все дети от мала до велика едят пряники, а в дачном киоске они как камень, поэтому...

— Хорошо, я привезу пряников, — пообещала Нина, радуясь, что разговор пошел по привычному руслу, они играли в старую игру — кто успеет раньше придумать задание.

— Машка, — спустя час она уже взахлеб рыдала на плече подруги, — я влюбилась!

Машка смотрела на нее скорбными глазами, не понимая, какая любовь, если ты обещала ребенку приехать, а сама даже не позвонила. У Машки детей не было, из-за этого разлетелся вдребезги ее брак — такая, во всяком случае, была версия ее бывшего мужа, Машка теперь переключилась на опеку дворовых собак и кошек, вызывая слезы умиления у окрестных старух. Домой собаку или кошку Маша взять все не решалась, полагая, что плохая из нее получится хозяйка животины, потому что если уж не смогла мужа удержать, то кошку или собаку — подавно. Мужиков, получается, Маша ставила ниже. Зато при виде чужого младенца она впадала в благоговейный трепет, стесняясь даже у знакомых мамаш попросить хоть на руки, хоть на минутку... Так что Машкино отношение к сыну Нины было понятно, а вот отношение к левому, постороннему, чужому мужику, чужому мужу тем более, она и понимать не хотела.

— У него было такое лицо, — продолжала свою песню Нина, — словно он никогда больше меня не захочет видеть.

— И слава Богу, — спокойно отвечала Маша.

Нина придумывала новые и новые подробности — что он сказал, что он хотел сказать, почему он не сказал. Маша скучнела, ходила по квартире, переставляла книжки с места на место, двигала какие-то вазочки, гремела этими вазочками, не слушала, короче. И это вместо того, чтобы, подперев голову ладонями, синхронно с подругой переживать и охать. Горькие, как ей казалось, слова Нины о драме ее жизни и трагедии разбивались о стенку, плюхались вниз клейкой лужей.

— Что мне делать, что? — ныла Нина.

— На дачу ехать, — слышала она в ответ, — купить пряников и ехать на дачу.

К мятным пряникам, привезенным матерью, Мишка так и не прикоснулся, не потому что обиделся, просто ему вкуснее было грызть как раз эти каменные, из дачного киоска.

— Привет, ма, — крикнул сыночек и унесся на соседний участок.

Нина полезла с какими-то своими материнскими наставлениями.

— Оставь ты его в покое, — посоветовал Костя, выглянув из гаража.

Нина в его голосе почувствовала враждебность, сидела на веранде напряжено, приготовившись обороняться, сообщать подробности про Машкину племянницу, Машка с большой неохотой согласилась подтвердить ее алиби.

— Сама врешь, так хоть бы других не втягивала, — возмутилась Маша.

Племянница, собственно, реально существовала, жила в городе Хабаровске и действительно намеревалась приехать вместе с Машкиной сестрой через неделю.

Нина сидела на веранде уже час, но муж почему-то совсем забыл, что она приехала и полагалось бы ее начать расспрашивать — где она была, но муж ушел на соседний участок и в компании четырех или пяти умельцев ремонтировал водопровод, оттуда раздавались голоса, возбужденные голоса людей, занятых интересным делом. Это как спорт — ты в команде. Эх, раз, еще раз.

Нина прошла на кухню. На столе, в большой глиняной миске, прикрытой для сохранения тепла супной тарелкой, она нашла отварную картошку, щедро засыпанную укропом и зеленым луком, в холодильнике стояла трехлитровая банка молока, кто-то в их дачном поселке держал корову, Нина так и не удосужилась поинтересоваться, кто, — молоко приносила им соседка. Говорила, что ей не в тягость — себе берет, им берет, на машине же.

Нина, несмотря на страдания, с аппетитом поела, после еды, с трудом заставив себя сполоснуть стакан, отправилась в самую дальнюю и прохладную комнату и уснула. Проснулась от смеха — муж и сын собирались купаться, искали очень нужные им ласты, Костя настаивал, что ласты куда-то закинул Миша, Миша кричал, что ласты в прошлый раз не брали, а брали ракетки для бадминтона, вот они.

Пока Нина слушала их смех, пока поднимала тяжелую от сна голову, и муж, и сын собрались и ушли. К холодильнику была магнитом присобачена записка: "Мама, мы ушли купаЦа, скоро будем. МЫ. Твой сын Михаил". И рукой Кости приписка: "Будем нескоро. Твой муж". Как напоминание, несмотря на наличие у подруг любимых племянниц, — муж и сын у тебя тоже есть. Между прочим.

Хорошо, что отпуск, в отпуск они с Костей обычно уходили в начале лета, чтоб пораньше увезти ребенка на воздух. А к августу подтягивался кто-нибудь из бабушек, совсем не замороченных выращиванием урожая, так, цветочки и укроп-петрушка. "Какие из нас огородницы", — оправдывались они, нахваливая гигантские помидорки и крепкие огурчики более умелых соседок. Дача в их семье была для отдыха, а отдых с граблями что Костина мать, что Нинина не понимали. Не от лени, а по спокойному размышлению. Раньше, когда Мишка был совсем маленьким, казалось глупым бросать орущего младенца ради лишней грядки с овощами, потом так втянулись в общение с внуком, что казалось интереснее сидеть с ним на бережке, строить песчаные крепости, чем биться за урожай. Как-то пробовали посадить картошку, но на первом году все сожрал жук, в другой раз заботливо высушенную и пересыпанную в кули картошку залило кипятком — в подвале прорвало трубу. И все решили — хватит. Не умеешь — не берись. Обе бабушки хором. Такие, получается, дружные. Сошлись в одном и главном — в любви к внуку. Где Мишка — там сплошное счастье.

А сейчас мать этого самого их внука сидит и тоскует как дура — оттого, что у ее глупейшего "романа" нет продолжения. Вот попробовать бы рассказать кому. Машка не в счет, у нее вообще так — черно-белое кино, хорошо — плохо, нюансы не в счет, что женщина могла влюбиться тоже.

— Это страсть, — шептала Нина в слезах спустя неделю.

— Сказала бы я что это, — отмахивалась Маша. — И слушать не хочу. Пошла я, мне с Женькой в театр идти.

Женька — это племянница, которая действительно приехала из Хабаровска.

Никто не хочет Нину слушать, не хочет понять.

Отпуск закончился, Нина вышла на работу, сослуживцы отметили ее новую худобу и отличный загар. "Знали бы вы, от чего моя худоба", — думала Нина и вздыхала. Машка ее вздохи слушать отказывалась категорически, а чувство, реальное или придуманное, закованное в молчание, начинало понемногу то ли сдыхать, то ли видоизменяться. Пару раз, после конторских вечеринок, рука Нины тянулась набрать заветный номер, но она вспоминала выражение глаз, слова, и рука отдергивалась, как от тока.

А потом стало еще стыднее: Нина встретила его с женой, они шли по Урицкого, и он, и его жена ели мороженое и болтали — как болтают люди, которым вместе хо-ро-шо. На Нину он посмотрел как на столб, оклеенный старыми, пожухлыми афишами. Скользнул глазами, его жена что-то сказала вполголоса, ответил, засмеялись оба. У Нины целый день потом тряслись руки. Чувство — как у вора, которого только что чуть не застукали.

Машка, номер которой она набрала, чтоб ее пожалели, крикнула в трубку:

— Я перезвоню, у меня на плите варенье клубничное.

И не перезвонила. Конечно, с вареньем вон сколько мороки — мало сварить, надо еще в банки залить и так далее.

На даче обе бабушки тоже варили варенье, переругиваясь негромко и беззлобно, спор сводился к следующему — варить, или протереть с сахаром, или все-таки компот. Председателем жюри выступал Мишка, перемазанный лиловыми пенками, он орал, что всего должно быть много — и компота много, и варенья, и перетертой ягоды тоже. В больших-пребольших банках, чтоб есть всю зиму, и всю осень есть, и весну, и сейчас есть. Нина слонялась по участку, чувствуя свою ненужность.

— Нина, — вдруг услышала она голос мужа, — иди сюда.

Голос раздавался с чердака.

— Иди, не бойся, лестница крепкая и устойчивая.

Он сидел среди дачного хлама, старых, жалко выбросить, игрушек Мишки, его еще трехколесного велосипеда, сачков для бабочек, пыльного хлама.

— Смотри, что я нашел.

В его руках был старый-престарый резиновый круг для плавания. Настоящая тугая резина, вся в латках ремонта, аккуратно вырезанных из велосипедной шины.

— Ты не умела плавать, я учил тебя на Теплых озерах. Помнишь? Нам было по шестнадцать.

Спасательный круг из юности. Плавать он ее научил.

Нина присела рядом и с облегчением наконец почувствовала, что она не барахтается, не тонет, спокойно почувствовала плечо мужа, который когда-то научил ее плавать.

Метки:
baikalpress_id:  44 106