День рождения Пушкина

Конечно, все было бы по-другому, не скажи тогда Аня... И остался бы Костя в ее жизни, точнее, их жизни — Анина и Костина сплелись бы в одну, стали судьбой. Это у Ани образовался тогда целый вагон времени, чтоб подумать, вспомнить все и приняться за старинное женское занятие — жалеть о прошлом, считать свои ошибки. Если бы, если бы, если бы... И главное, в чем винила себя — за сказанные эти простые слова. Ничего страшного — ляпнула не подумав:

— Костя, я люблю тебя !

С таким даже ликованием. Видеть надо было при этом Костино лицо. Ага, это все равно, что в начале детективного сериала сообщить зрителю, что убийца — шофер. Все, значит, удовольствие насмарку. И ведь написано во всех этих Дашкиных журналах, что валяются по всей квартире, в самых неожиданных местах: в корзине для белья, в ящике с порошками, а парочка попадалась даже в посудном шкафу, там черным по белому предупреждение — никогда, слышите, никогда, милые женщины, не говорите своему мужчине... И список того, чего нельзя говорить ни при каких обстоятельствах, даже пытать начнут, лампу в глаза, запрет на курение и т.д.

Аня еще, помнится, к дочери вязалась: зачем, мол, Дашутка забивает голову этой чепухой, но Дашутка смотрела на мать мудро и снисходительно, как царица Савская, в глазах такое понимание вечной женской тайны, только для посвященных — подарили тебе знание, так пользуйся. Аня утверждала, что эти советы даже не смешные, потому что глупость — это не смешно. Пыталась даже бедной дочери сказать, что не то что все сложнее или там проще у людей — что у мужчин, что у женщин, вообще по-другому. Во всяком случае, без обязательных рекомендаций: выберете наиболее верный, по-вашему мнению, ответ, и в конце страницы мы сообщим, какие у вас проблемы и что предпринять для их разрешения. И никогда не говори мужчине о своей любви. Охота выкинуть этот номер — займи себя чем-нибудь: прими ванну, сходи к педикюрше, поешь салат, перебери старые шмотки и поделись ими с близкими подругами. Тогда ты будешь добрая, красивая, ухоженная и очень умная. Основное, конечно, чтобы всегда, при любых обстоятельствах женщина ела мало и следила за графиком посещений салонов красоты. Вот тогда она настоящая женщина.

Дашке Аня говорила, что тогда это не жизнь, а комикс. Так просто не бывает. Никогда не было и не будет.

А Дашка смотрела на нее с жалостью — посмотрим.

И кто оказался прав? У Кости такое лицо было... Такое — словно все кончилось. Словно ему сообщили, что Аня — преступник в розыске, переодетый мужик, женщина без высшего образования, злостный неплательщик за квартиру. Женщина без маникюра, в конце концов. Ужас был на его лице.

Там, в этих журналах, написали, что мужчина — охотник, ему женщина как дичь, он за ней по болотам, кочкам, лесам, кустам, ямам, канавам, в дождь, пургу и метель, чтоб, значит, поймать, подстрелить, прирезать, освежевать, из шкуры сшить шапку, шубу, рукавицы, сумку, коврик, печень сожрать сырой, мясом поделиться с друзьями-охотниками, потому что помогали выслеживать, сидели в засаде туманным утром. Из черепа сделать настольную лампу — светить всегда. Из мяса наделать котлет, налепить пельменей впрок, из костей сварить бульон. Все это съесть. Устать от съеденного. Тогда выпить пива перед телевизором и уснуть под бодрый голос диктора. Все.

Вот тогда это что — фильм ужасов? Какой, в баню, охотник? Какая добыча и пугливая лань в кустах? Из какой суповой миски головы, поврежденной черепно-мозговой травмой, родилось это фантасмагорическое вурдалачное видение? В какой одиночке с осклизлыми стенами надо бессрочно сидеть, чтоб создать этот опус?

Женщина мужчине нужна для счастья, мужчина женщине нужен для счастья. Потому что плохо человеку одному!

Короче, никто ни на ком не женился... Костя на Ане не женился. Ушел. Уходил, правда, медленно, как-то частями — потихоньку оттаскивал свои шмотки из Аниной квартиры, потихоньку и для Ани как будто бы незаметно, какой-то свитер, якобы в чистку надо отдать, туфли в ремонт. А заехал, помнится, с фейерверком, со всеми вещами, счастливый новосел. Пили шампанское, ели торт. Аня — счастли-и-и-ивая !

Даша тогда надулась (четырнадцать лет, все понятно), ушла в свою комнату, как мать ее ни уговаривала шепотом — ну, пожалуйста, выйди не минуту хоть поздороваться. И добавила совсем глупое — неудобно же. Как будто в дом приехал посторонний дядя из Тамбова. Хотя при чем здесь Тамбов?

* * *

Заехал Костя с вещами не потому, что надумал совместное с Аней хозяйство вести, а потому, что решался вопрос с квартирой — никто специально ничего не делал, эту вот, нынешнюю, уже имеющуюся у Кости, квартиру надо было сдать, ну, продать, чтобы потом, через год, получить новую. Ладно, не получить, купить. Аня тогда и сказала: зачем, интересно, мучиться по съемным, когда можно у нее? Да? Костю, кстати, пришлось поуламывать, поуговаривать, поэтому говорить о нем, что он какой-то очень корыстный — оснований нет. Аня же сама предложила? Сама? Уговаривала? Уговаривала. Он отказывался? И какие проблемы?

Можно тогда спросить: а почему Аня неслась с такой крейсерской скоростью к своему счастью? Костя что, последний мужик на земле? Торопимся-то куда? Тогда Аня бы вполне резонно ответила, если бы ее спросили: ему же, получается, негде было жить! Ну как негде, когда вокруг полно этого жилья, хоть в Зеленом, хоть в Солнечном, хоть в Радужном. Эх, какие названия! Жить в Солнечном! Красота и подарок судьбы, живут же некоторые. В общем, опередила. Костя еще предложил насчет денег на продукты, Аня обиделась, как же, как же. У нас этих продуктов навалом! И там продукты, и сям продукты, особенно много этих самых продуктов, из которых при минимуме усердия, и навыка, и мастерства можно приготовить завтрак, второй завтрак, завтрак у Тиффани, ланч, пикник на обочине, чай на двоих, файф-о-клок, полдник, ужин и чаю-с-лимоном-с-бутербродом-ладно-перед-телевизором. Еще стакан кефира на ночь, врачи настаивают, для этого совсем необязательно болеть, если здоровый — тоже кефир на ночь.

Короче, отказалась Аня от этих денег, на которые можно купить что-то из еды, хоть даже картошки, не говоря уже об этом кефире.

— Почему? — спросила Даша.

Аня, вместо того чтобы честно доченьке признаться, что мать у нее дура, застенчиво опустила глаза и вздохнула:

— Я не могу брать у Кости деньги, это неприлично.

Даша откомментировала единственным возможным в той ситуации комментарием, она сказала:

— Упс!

Типа у каждого право блюсти манеры и приличия. И право каждого человека поступать в те или иные моменты времени так, как он хочет. А Аня хотела так. Даша же знала свою мать как облупленную. Поэтому и этот обмен мнениями. Что там спорить об очевидном.

И все равно жизнь чудесная, даже если у женщины совсем нет мозгов, и она изо всех своих сил пытается связать свою жизнь с человеком, который... который... Ну, который не ее человек, вот. Все равно женщина, как говорил великий Жванецкий, умудряется быть счастливой от ерунды. От этих дурацких блинчиков к завтраку, от мастерски выглаженных брюк (там же на поясе полно складок, еще и стрелку умудриться вывести, короче, навык, а тут получилось, ура!!!), от того, что достала в букинистическом книгу, о которой он мечтал с детства — какая-то муть по рыболовству, пособие. Теперь-то уж точно он начнет ловить рыбу. Ага — в мутной воде.

Эти счастливые синие глаза (карие, зеленые, серые), когда стрелка часов подбирается к семи, а он в семь с работы. А у тебя — ужин, и цветы в вазе, ты давно уже покупаешь сама себе цветы, придумываешь повод, вот день рождения Пушкина Александра Сергеевича, чем не повод, чтоб купить цветы, тем более что на каждом углу опрятные старушки предлагают тебе за смешные десять рублей штука цветы тюльпаны. Тридцадка — а счастья! И бесконечные эти цитаты: "Костя сказал, Костя сделал, Костя, Костя, Костя..." Прямо не Костя, а царь Соломон и Дейл Карнеги. Но тут уж — кому как нравится. Ане нравилось все, что было связано с Костей.

Благословенна женщина, которой удалось полюбить. Несмотря ни на что, несмотря на то что в объекте этой ее любви нет ничего похожего на образ того очарованного странника, которого ждет каждое женское сердце, ждет каждую минуту своей жизни, с каждым толчком щедрой крови, биением большого и верного сердца.

А вот здесь, конечно, мнения разделились — у Ани и дочери ее Даши, не потому что Даша какой-то там монстр четырнадцати лет, шипит, в дом никого не пускает, и (в журналах об этом пишут все кому не лень) ревнует мать. Кого там было ревновать, если бы видела Даша че-ло-ве-ка! Даша видела, что приходит мужик, ест, смотрит телевизор, говорит глупости, глаза бегают, звонит куда-то. Жадный. Мало знает. Вообще ничего не знает, что не спросишь, даже если кроссворд какой Даша начнет разгадывать — валюта Ирана, к примеру, и то не знает. Злится на начальство, жалуется на друзей, завидует. Собаку их терпеть не может, говорит, что умные — это только породистые.

— Точно, — это Даша прямо в глаза этому Косте. — Умные — только породистые.

И паузу Даша держит, как актриса Джулия Ламберт (Даша кино видела, хотя мать говорит, что книжка такая у них есть, потом почитаем, когда времени будет побольше, летом).

Иногда Даша спрашивает:

— А вы, дядя Костя, сейчас о чем думаете? О том, что мама на ужин приготовит?

Он тушуется, краснеет. Аня кричит, чтобы Даша не разговаривала так с взрослыми. И не хамила. Даша мать любила, потому и перестала ставить свои детские эксперименты, это от жалости, оставила мать в покое с ее любовью.

* * *

Вот такой был год — настороженная Даша, счастливая Аня (так ей казалось) и странный, совсем странный Костя. Квартиру наконец он купил. Тогда и начал медленное свое исчезновение. С вещами. Какая-то прямо мистика: только вот стояла коробка с его зимними ботинками — нету, висели рубахи, восемь или даже одиннадцать штук, — нету, свитеров — и их нету. Эмиль Кио.

Командировки начались. А потом и совсем исчез — как с белых яблонь дым. Ане доложили спустя год, что он давным-давно живет с другой тетенькой, даже пробовали ее описывать — насчет веса-возраста-роста-рода занятий и т.д. Аня цеплялась за это досье, что-то пыталась сложить-вычесть, действия, казалось бы, простые арифметические, но ничего в ответе — ноль, нолики.

Страдать взялась и корить себя, что Костя ушел, когда она, задохнувшись от восторга, призналась ему в любви. При чем здесь, интересно, Костя? Аня узнала в себе любовь, потому и было это праздником, узнать любовь — редчайшее это состояние, когда любовь — это все: небо, косы дочери, день рождения Пушкина, блестящая монетка на дне фонтана, "течет река Волга" голосом Людмилы Зыкиной из детства, продавцы цветов. И дождь — любовь, и радуга, твоя собака, соседская кошка на балконе.

Аня страдала этот год, а Даша мучилась от того, что не умела еще сказать таких слов, например, вопрос еще не умела задать:

— Мама, почему ты плачешь? Ведь у тебя есть я? Есть моя любовь?

Стеснялась почему-то. А потом взяла одну поваренную книжку и напекла печенья всякого: и с орехами, и с изюмом, и с вареньем — курабье, посчитала свои денежки, отложенные на пустяки, купила букет тюльпанов у опрятных старушек на рынке.

Когда Аня пришла с работы и спросила:

— Цветы? Печенье? По какому случаю?

Даша ответила:

— Самый сегодня главный праздник — день рождения Пушкина.

И тогда Аня словно проснулась, вспомнила, что у нее есть дочь, а она и есть ее главный праздник. Улыбнулась, потом засмеялась, и они пошли пить чай с печеньем, а на столе стояла ваза с цветами — в честь Пушкина. Александра Сергеевича. Кстати, в тот год Даша впервые открыла книгу с его стихами.

— Ничего, — сказала она, — понравилось.

Метки:
baikalpress_id:  26 096