Кабы я была царицей

Человек — это идея, пусть даже навязчивая идея, пусть даже глупая, смешная, у кого-то сворованная. Вот, скажем, три девушки — Света, Люба, Ира. Столько их связывает! Это их прошлое — в виде детства. Эти игры, иногда зависть к успехам, зависть к игрушкам, платьицам всяким, заколочкам. Потом, когда у одной уже есть собачка, а другая кота заводит, — сначала изводит родителей: хочу, хочу! И в рев! Потому что у Ирки есть! Еще у Ирки есть красивые лаковые босоножки красные, зато у Любы — такая сумочка! Тетка ей отдала, бисерная, там несколько бусинок оторвалось и с ручки золотая краска отстала, тетка отдала — не жалко, старая. А какая старая — разве такая красота может постареть. Как же — бисерная сумочка! Люба сказала: специально, чтоб в театр ходить. Ну ходила Света в театр, новогоднюю сказку показывали, что-то она ни одной сумочки ни у кого не видела — ни у тетенек, ни у девочек. Так что такая красота, получается, штучная, в одном своем единственном экземпляре, и этот единственный экземпляр — у Любы.

Кстати, насчет этой поразившей Светино воображение красоты — на Свету эти блестящие бусины так подействовали, так подействовали, что она как-то сразу, еще в том далеком детстве, поняла, что красота — это то, что есть только у тебя, такое редкое, необычное и т.д. Вот-вот, насчет идеи фикс. Света сказала самой себе, что уж если выбирать саму себя из многочисленных образов, даже пусть и внешних, то пусть это будет необычно. Чтобы, короче, красиво. Чтоб ручки-ножки там красивые, волосики, личико — само собой. Чтоб тряпки — пусть немного, но чтоб качественно, а не ширпотреб. И чтоб здоровый образ жизни, потому что везде написано: красивые волосы, кожа, ногти — это когда человек правильно питается, спорт там, прогулки... Главное — не переедать. Когда Света эту тему заводит, Люба хоть и слушает, но все равно старается перебивать — ей про диету неинтересно, ей охота ту же Светку тоже кой-чему научить. Потому что Любин конек — это карьера, а карьера — это денежки, а денежки — это свобода. Навязчивая идея, поиск смысла жизни, даже познание. А это все — фантики. Это их, подруг своих, так могла бы Ира настроить не на спор, иногда даже в ругань переходящий, потому что у Иры тоже кое-какие соображения имелись — какой должна быть настоящая жизнь. Настоящая жизнь, по мнению Иры, — это когда женщина встречает свою единственную любовь. А всякие там карьерные вопросы, тем более денежные, диеты, стремление изо всех сил удержаться в отметке двадцать пять лет и ни днем больше — это какой-то детский сад.

* * *

Ира ждала настоящую любовь, что совсем не мешало уже дважды выйти замуж, родить, соответственно, от двух разных отцов по мальчику и опять пребывать в напряженном, пусть порой и тревожном, ожидании — так Пенелопа ждала своего идиота мужа, пока он натаскается всласть по всяким там морям-океанам, островам с прилагающимся списком красоток-сирен.

Она и замуж понеслась чуть ли не после выпускного вечера за своего одноклассника, маленько так очумевшего от того, что все мечты не просто сбываются, а сбываются мгновенно, потому что он, не успев как следует в Иру влюбиться, уже получил и согласие Ирино практически на "все" — пришлось быстренько бежать в загс, потому что со дня на день должен был родиться ребеночек. Ребеночек родился, а новоявленный муж и отец отправился в армию. После армии к ним с ребеночком не вернулся, понять было можно, он вообще в родной город не вернулся, а поехал со своим армейским другом на родину этого друга. Даже врать не пришлось, что временно, потому что в эти двадцать лет что временно, что постоянно — другой отсчет, как в космическом корабле: все понимают, но никто ни за что не ручается. А Ире даже обидно не было, и не потому что времени не оставалось, на обиду и на слезу любая, даже самая занятая женщина часик-другой найдет. Просто, когда двадцать лет — сутки все-таки втягивают в себя столько событий, что случись эти события в другом возрасте, то не известно, каким дурдомом все могло бы закончиться. Короче, разошлись как в море корабли.

Вообще-то в основе любой идеи или страстного желания (это кому как угодно) лежит некий скрытый пафос — перестрадаю, но найду ответы на все мучившие человечество вопросы. Так практически у всех, так и у Иры. Поэтому и ничего удивительного, что она опять вышла замуж, опять по любви, опять в поисках этой самой любви и опять — блямс! Мордой об асфальт, потому что одни и те же грабли: любишь — это пока есть что отдавать. Просто насчет выбора у Иры не очень. В смысле, не тех выбирала — бисер, получается, перед свиньями. Замужество, ребеночек, развод. Ей хотелось простоты и ясности, а получались надрыв и истерика, опять побег мужчины.

— Какие-то они пугливые у тебя, мужья, — хором сказали подруги Света и Люба, в то время, время развода и естественной нужды, взявшие шефство над этой бестолковой Ирой.

Опять ребенок. Опять развод. И где она — эта любовь. Ира улыбалась слабой меланхоличной улыбкой.

Подруг она своей женской слабостью раздражала чрезвычайно. Свету — потому что это нездорово, ненормально: и детям плохо, и самой Ире плохо. Стресс и, как следствие, депрессия. Энергичную Любу тоже выводило из себя закамуфлированное отчаяние "этой идиотки".

* * *

Все трое как-то смутно догадывались, что идея насчет любви всем хороша, только никто понятия не имел, что это такое . Потому что опыта не было. Ведь и Люба, и Света в отношении своих занятий тоже какие-то психованные делались, если спор возникал насчет приоритетов. И спорили до хрипоты, и доказывали что-то друг другу со слезами, практически, на глазах, силясь доказать что-то изо всех сил. А что доказывать-то? Что здоровье — хорошо? И что красота — хорошо? И что интересная работа — замечательно? И что когда деньги есть на подарки близким — вообще класс?

Но не с неба же они свалились — эти их мечты про жизнь, какой она должна быть. И насчет Светкиного заскока тоже. Эти самые разгрузочные дни, бассейн и махание гантелями. В общем, там была одна история — когда Светке один субъект, точнее объект ее пристального на тот момент девичьего внимания, рассказывая про какую-то их знакомую, стал со смешком описывать ее "гигантский" бюст, живот "подушкой" и прочие прелести. Света замерла на секунду от ужаса. Она представила, что когда-нибудь ее внешность тоже подвергнется такой вот вивисекции, и срочно приняла меры. Молодой человек (хоть на это мозгов хватило) был изгнан, а вот сумасшедшая мысль насчет того, что кому-то могут не понравиться параметры ее тела, к сожалению, нет. Так что все более или менее проясняется — насчет того, где и когда нас подловили, подставили капкан.

И у Любы тоже в этом духе, тоже лирические отношения, тоже мечты о чем-то таком эдаком, вроде взаимного доверия и понимания, пока этот кандидат в настоящие мужчины не привел Любе в пример какую-то абстрактную даму, которая имеет, в отличие от других дам, выразительный взгляд понятно на кого — башку на плечах. Люба принялась что-то доказывать, на что ей было сказано — говорить все могут. Те отношения, кстати, рассыпались по вполне банальной причине — тот мужик, что корчил из себя гуру, был, разумеется, женат, женат на хорошем капитальце, и понятно стало, кого он имел в виду, говоря о деловых, практичных и целеустремленных. Это спустя много лет Люба поняла, что речь шла только об одном — нет у тебя, дорогуша, тех денежек, чтоб позволить себе такого мужчину. В смысле — чтобы он тебя учил, а ты бы приплачивала.

* * *

Люба сильно тогда разозлилась, и пошли у нее косяком всякие высшие учебные заведения, курсы повышения и переподготовки. История — почти один в один как у Светы. Упертые оказались девки. Это насчет внешности у Светы и насчет Любиной карьеры.

— А все равно скучно, — однажды подвела итог Ира.

Будто кто ее в тот момент спрашивал. Но слово было верное, поэтому подруги вздрогнули — что Света, с ее неземной красотой, что Люба, с ее распланированной на десять шагов вперед жизнью деловой женщины.

А потом начались какие-то чудеса — как будто пришел новый режиссер и сменил все амплуа.

В больницу с язвой желудка загремела Люба, там ее поставили на ноги быстро, но лежание в пусть даже и комфортабельной лечебнице, среди страдающих людей, стало как-то менять сознание. Из больницы она вышла какая-то вялая, апатичная, взяла сама у себя отпуск, залегла на диван и стала думать. Думалось почему-то о смысле жизни. О том — зачем вся эта беготня, суета, сделки, прибыли, подставы. Ну съездить можно куда-нибудь, хоть в Венецию — город любви, и что там? Те же люди, озабоченные беготней, и сутолока — сутолока туризма и жаждущих урвать впечатлений, на которые они имеют право, потому что заплатили свои доллары и евро. Потом вернешься. И что? Что дальше? Ничего не хотелось. Ничего. Даже есть не хотелось. Как-то пришла ее проведать Света, посидела рядом, повздыхала. Присутствие подруги, как ни странно, Любу совсем не раздражало. Наоборот — даже развлекло.

— Светка, — вдруг спросила неожиданно Люба, — а почему у тебя такой классный цвет лица?

— Да ну, — махнула рукой Света, — глупости все это. Удачное освещение плюс косметика.

— А все-таки? — не отставала Люба.

Пришлось прочитать целую лекцию — и насчет того, что есть, и насчет того, что не есть. Но говорила Света без обычного воодушевления, скорее, механически повторяя затверженный текст. А Люба неожиданно взяла блокнот и стала прилежно записывать, изредка перебивая:

— А льдом лицо протирать до купания или после него? А в разгрузочный день печеные яблоки есть целый день или только во второй половине дня?

Отлично, надо сказать, девушки провели время, в серьезность Любиных намерений заняться наконец собой Света не особенно поверила, о чем и сообщила с грустью Ире, позвонив ей вечером домой, чтоб отчитаться о визите к захандрившей подруге.

— А сама ты чего такая? — спросила в конце беседы Ира.

— Влюбилась, — как-то нехотя ответила Света.

* * *

Света и вправду влюбилась, но все случившееся скорее озадачило ее — потому что происходило все не так, как обычно происходит у всех влюбленных женщин : ей совсем не хотелось охмурять, заманивать, интриговать. Все прежние ухищрения ее — насчет причесок, костюмов, тонкого обхождения — казались смешными и ненужными. Хотелось узнать что-то важное, главное, а не кривляться и хвастаться своей фигурой или формой наращенных у маникюрши ногтей. Хотелось одного — мучительного разъяснения самой себя, чтобы этот человек объяснил ей: кто она на самом-то деле?

Когда Света собралась рожать свою первую девочку, ее мало заботило, что она набрала десять килограммов свыше положенной нормы, какие-то другие вопросы уже становились ясными. И когда Света увидела глаза своей новорожденной дочери, то все другое отступило — был ребенок, был отец этого ребенка, была совсем новая Света.

А Люба забросила свои дела, оставив среди прочего только маленький ресторанчик, и то только потому, что их меланхоличная подруга Ира попросилась сначала оформить интерьер, а потом поменять кое-что в структуре самой работы этого заведения. Ира, таким образом, занялась ресторанным бизнесом, пока Люба наслаждалась пешими прогулками по паркам и аллеям города, пока Люба осваивала, к примеру, технику гончарного дела, накупив сначала книжек, а потом записавшись в студию для взрослых, которые вспомнили, что в жизни есть столько всего — в том числе и собственного изготовления тарелки и блюда.

Интересные дела: нежная Ира, грезящая о любви, сидит каждый вечер над бумагами, складывая и вычитая, радуясь прибыли, Люба медитирует, а Света сидит с Иркиными сыновьями и под одобрительное сопение дочери читает детям сказку: "Кабы я была царицей..." На столике, на стенах красуются собственного Любиного изготовления керамические штуки, которые рано еще называть произведениями искусства, но они трогают душу своей бесхитростной простотой. Любимый цвет — синий, красивые синие тарелки и кувшины.

Загрузка...