Женское счастье

Ну вот, скажем, любовь... Кто бы тогда усомнился в этой любви? В любви Ленечки к Маше? И Маши — к Ленечке? Конечно, любовь. И все, абсолютно все радовались и восхищались красотой их чувств. Это значит, что сами собой что Маша, что Ленечка — красивые молодые люди, прямо прелесть что за Маша такая — волшебная, и Ленечка под стать, так и чувства у них необыкновенные, Маша акварелью рисует его портреты, а Леня стихи читает, пусть и не свои, а поэта Семена Кирсанова, но все равно — получается еще и творчество. Подруги Машины уже и не завидовали, а испытывали просто чистый восторг от сознания того, что они свидетели. И Ленины друзья Машу обожали, относились с заботой и нежностью, словно Машенька — их младшая сестра. Короче, сказка. Года два или полтора. Насчет закономерного вопроса — а когда же свадьба? — никто не торопился, потому что объективные причины были, к сожалению, такого бытового свойства — надо было немножко подождать с квартирой.

* * *

У Лени имелась сестра, замужняя, с ребеночком, потом она перестала быть замужней, а оказалась разведенной и переехавшей впопыхах как раз в ту квартиру, в которой ее брат Леня намеревался вить свое семейное гнездо с Машей. Ну не будешь же, в конце концов, родной сестре кривить всякие гримасы недовольные, тем более что она не навечно же поселилась в той квартире, а на время, пока ее муж бывший не разменяет их квартиру, и все тогда переедут. Вот тогда и начнется новая жизнь.

* * *

Но и эта жизнь, которая уже была, все равно ведь была тоже полной всяких радостей. Любовь потому что. Так что можно было бы и подождать. Но этот самый бывший муж не очень торопился с разменом, а тянул время. И его как будто бы можно было и понять, потому что если у него закончилось чувство к одной женщине, то это совсем не значит, что у него их, чувств, вообще нет. Еще как есть, потому что в той квартире, которая требовала размена, появилась новая совсем девушка в виде новой жены. Получилась таким образом новая семья, перед которой этот мужчина имел свои обязательства. А обязательства по отношению к бывшей жене и ребенку хоть и присутствовали, но как-то зыбко, расплывчато и то больше после напоминаний — это когда звонила бывшая и нервно кричала в трубку: сколько можно! У нее был такой злой голос, после которого не то что менять какую-то там жилплощадь совсем не хотелось, не хотелось даже мысль допускать о том, что эта крикливая женщина когда-то имела отношение к твоей молодой и цветущей жизни. Тем более что рядом стояло нежное трогательное существо, вздыхало тихонечко, именно вот эту деточку и хотелось оберегать от всяких там напастей и злых теток.

Потом по суду, что грустно, квартиру все-таки разменяли, но стоило это таких нервов, что никому не пожелаешь. Все там плакали — все эти жены навзрыд, что молодая, что старая. И сам Ленечка за сестру ужасно переживал, искренне, и торопить с переездом ее не хотел, потому что видно же, сколько страданий выпало — родная кровь, поэтому он и жил у мамы. А мама Ленечкина Машу очень любила, но все равно ни к чему было пока им жениться, какие там свадьбы, пока с разводом не определились.

Ну а Маша — она же воспитанная девушка, не будет же она возмущаться, что их жизнь — сестры, в смысле, — это одно, и что самое страшное, предательство ее мужа, случилось, и то, что она так нервничает, так от этого только хуже ее сыну, потому что все время шли разговоры об этом бедном мальчике. И Ленечка тоже жалел племянника, и все жалели, и Маше приходилось жалеть. Хотя и закрадывалась мысль, что жалость эта какая-то уж очень громкая. А мальчик — ничего себе, хорошенький, даже толстоватый такой, совсем не припадочный, чего все вокруг опасались — вдруг у него на нервной почве припадки начнутся. А он ничего — и кушал хорошо, и спал крепко. А вся нервность заключалась в том, что он просил новых игрушек. И ему игрушки покупали.

* * *

Но это совсем не значит, что свадьбу Маши с Ленечкой кто-то отменил, наоборот, все вокруг только и говорили, что когда все утрясется, вот тогда...

А когда все утряслось, то Ленина мама вышла замуж и уехала в Саратов. Потому что она много лет была вдова и тоже имела право на счастье, а счастье все не выходило, а только одни хлопоты с детьми.

А Ленечке пришлось ехать с мамой, потому что ее муж помог ему насчет аспирантуры. Ленечка сказал Маше, что это он пока на разведку, потом все устроится — с аспирантурой и вообще, Маша к нему наконец приедет и все будет хорошо. И опять эти квартиры дурацкие. Размены-обмены.

Ну а дальше — понятно, потому что вот как Маша провожала Ленечку на вокзале, как стояла перед вагоном, а в купе мелькало озабоченное лицо Лениной матери, и потом поезд тронулся, и Маша движением рук, волос своих — за ним вслед. Но поезд набрал ход...

Ленечка еще писал какое-то время, еще звонил, потом реже, последнее, что узнала Маша, и то, когда пришла к его сестре узнать, что случилось. А сестра психовала, ей некогда было, у нее что-то личное, есть такие женщины, у которых личное всегда драматически проходит и со слезами. Так эта сестра, почти не отрываясь от телефонной трубки, она бесконечно набирала чей-то телефон, там не отвечали, она снова, а Маша стояла столбом, не уходила, ждала. А сестра сказала, вынуждена была хоть как-то отреагировать на эту замершую в стоп-кадре Машу, которая ее уже раздражала, что Ленечка уехал в Германию, получил грант или выиграл. А что, Ленечка умный — кому еще гранты выигрывать?

* * *

Вот такая это была любовь. Для знакомых, слухи до которых не сразу, но дошли, прямо гром посреди ясного неба — как так? А как же стихи и акварельные рисунки? Ну посудачили, ну поохали, а дальше про Машу никому и неинтересно, потому что такая история, как у нее, — сплошь и рядом, всех девушек бросают, или девушки бросают. Интересно было как раз то, что любовь. А оказалось, что не было никакой любви.

Насчет подруг тоже что-то поубавилось, но тут никто не виноват, потому что много подруг — это много свободного времени. А где его наберешь, правда? Тем более что и личная жизнь. Замуж охота, семья чтоб нормальная, работа. И вообще чтобы в жизни происходило что-то интересное, захватывающее. А что Маша-то, что Маша? Про нее, оказалось, говорить скучно — никаких событий. Потому что про события — вот это да. Вот, к примеру, одна женщина из-за ревности другой женщине окна побила, приходила еще выяснять отношения, так соседи ментов вызывали. А другая из-за любви вообще устроила показательную лежку в дурдом, натурально в пограничное отделение отправилась, чтобы тот мужик, из-за которого и творились эти мероприятия, осознал, какая возвышенная мука гложет его возлюбленную. Но тот мужик, кстати, ничего этого возвышенного не оценил, а нормально занялся щитовой рекламой, рубил капусту тоже нормально и жену себе подобрал тоже вполне адекватную, без припадков. А та, которая улеглась в дурку, потом тоже образумилась и вышла замуж за владельца трех киосков, сама встала за прилавок и про прошлое вспоминает с недоумением и некоторой гордостью, потому что подобных по накалу событий в ее жизни уже не было, да и быть не могло, потому что где найдешь время на все эти чудачества, если не сказать, глупости. Да и силы уже охота поберечь.

Но все это уже потом было, когда уже все одумались и поняли, что жизнь — это не только ристалища во имя возлюбленных кавалеров, но и ежедневные рутинные дела. Поэтому зачем интересоваться неинтересной Машиной жизни, когда в своей-то жизни интересу — на пять минут задушевного телефонного разговора. Потому что жизнь — это не чувства, а факты.

И то, что Маша замуж вышла, — подумаешь, ничего особенного, обычный шофер, так что без стихов и акварельных рисунков обошлось. И с виду он, прямо сказать, не герой романа, не то что Ленечка... Ладно, про Ленечку все забыли.

Вот такое Машино получилось женское счастье, получается не счастье, а одна забота, потому что родила ребеночка, а он хилый, и Маша все по больницам и по больницам, вплоть до школы все болел, а потом еще муж в аварию попал, полгода на растяжке, позвоночник ему переломало. Тоже хорошего мало, когда еще и жили практически на одну Машину зарплату. От одной мысли о стоимости лекарств вообще разума можно лишиться. А Маша — ничего, работала, как все, коробочку с акварелью пришлось, конечно, забросить, вспомнила, только когда сынок потянутся к ящику, в котором пылились забытые сто лет назад кисти. Хорошие кисти, из старых запасов, с золотыми буковками "Художественный фонд", колонковые и беличьи. Ну ребенку зачем краски и кисточки? Чтоб танки рисовать, иногда домики, нарисует Никита домик, а рядом — мама с папой и мальчик Никита. Это когда папа поправится, так все и будет — и домик будет, и папа посадит их всех в машинку и повезет... Ну куда-нибудь...

Насчет машинки долго не получалось, а потом выкрутились. И домик — не хоромы, конечно, но дачка, и крошечный участок при ней, и цветы Маша посадила, и столик поставили, чтобы пить чай со смородиновым листом. А рядом — левкои цветут. Аромат у них тонкий-тонкий, еле слышный, так пахнет трава утром после хорошего дождичка.

А потом и лето подошло, и муж Маши Костя взял своего сыночка, посадил его в машинку, и отправились они на дачу, а Маша обещала приехать позже, когда с работой все утрясется. У Маши иногда суббота — рабочий день, только если к вечеру.

— Будем ждать, — сказали муж Костя и сын Никита и уехали.

А Маша свою работу в ту субботу сделала быстро и зашла домой, чтобы еще приготовить всякой еды своим Косте и Никите, и тут зазвонил телефон.

Ну, про эти звонки из прошлого все в курсе, поэтому что рассказывать про потемнение в глазах и про ноги, которые стали ватными. Короче, звонил Ленечка. Приехал. Надо увидеться. Адрес. Конечно, охота, чтобы все женщины были гордыми и нелюбопытными. Чтобы все как одна бросали трубку со словами: "Молодой человек, вы ошиблись номером" или "Не звоните сюда никогда!" Презрительно так.

* * *

Маша ничего этого — насчет не звоните — не сказала, а, наоборот, впала в какое-то оцепенение, села на стул и сидела сколько-то там времени. Долго сидела, без мыслей, без чувств, как будто ее отключили от сегодняшнего дня, а перенесли в то, другое время, машина времени. И Маша будто бы не сегодняшняя Маша, а та, далекая, акварели эти, стихи Семена Кирсанова...

— Здравствуй, — и в глаза смотрит, и руку целует. — Чай? Кофе? Вина?

— А водки у тебя нет?

Хороший вопрос для женщины, которая, в принципе, водку не пьет. Но здесь, похоже, этот дивный напиток идет в качестве антисептика. К сожалению, Ленечка этого так и не понял. А понял, что вот оно — приглашение к более личной беседе. Выпьем, поговорим.

Выпили, но разговора не получалось, монолог получился — Ленечкин, со слезой, с фотками обеих жен и еще одной гражданской, но тоже ребенок, итого — трое, все девочки. Хорошенькие, глаз не оторвать! Посмотри на фотографии — это Габи два года, это четыре, это мы в Диснейленде, в Париж летали специально. А это Хельга, ей сейчас семь, посмотри, это она на пианино играет, а это Роза... У Розы свой салон красоты...

— Моя последняя жена — русская, переводчица, мы дочку Машей назвали... В честь тебя.

Конечно, можно было бы спросить — а знает ли его последняя русская жена-переводчица, в честь кого они назвали дочку. Но Маша молчит, смотрит на Ленечку, улыбается. Он хорошо выглядит — подтянутый, одет небрежно и с вежливым пониманием стиля, ничего кричащего, брюки, рубашка, галстук.

— Еще водки?

— Нет, нет, мне пора.

— Но как же, я думал, ты останешься... Сколько еще я про тебе не узнал...

Они стоят в прихожей, Ленечка мнется, спрашивает, когда же они увидятся, ведь столько всего...

— Милый, — проводит Маша по его щеке.

Ленечка тихонько вздыхает. Целует с благодарностью ее руку, смотрит умоляюще.

С маршруткой повезло сразу, только Маша подошла к остановке — тут же и машина. Уже подходя к калитке, услышала голос сына:

— Папа, а ты за что маму полюбил?

— За то, что она — мое счастье.

— И мое, — засмеялся Никита.

Метки:
Загрузка...