Хороший человек

Валера ушел от Гали еще год назад, разводиться не разводился, но пособие выплачивал, приходил в первых числах каждого месяца, осматривал квартиру беглым, но внимательным взглядом и долго сидел на кухне, пил чай-кофе. Галю, несмотря на то что она ждала его, визиты эти всегда заставали врасплох — в смысле уборки, там, квартиры и наведения индивидуальной красоты. Никакого ведь определенного времени назначено не было, он вообще без звонка приходил — мол, какие у тебя могут быть еще дела, так что сиди и жди. Вот она и ждала в вялом параличе воли. Когда уходил, смотрела в зеркало — со стыдом отмечая и волосики неприбранные, серенькие, лицо без косметики, халатик совсем уж какой-то затрапезный. Но это уже так — мысли вдогонку, когда Валера уже ушел, и дверь подъездная хлопнула, и дверца машины хлопнула, и сама машина уехала.

Первое время после его визитов еще хотелось плакать, даже лицо словно перекашивала гримаса этого несвойственного ей женского рева — никогда она не умела облегчаться слезами, лицо вот пробовала кривить, но получалось совсем уж некрасиво, привычки не было, вот что . Ко многому, кстати, привычки не было, вот к жизни без Валеры, к примеру. Потому что двадцать лет — не шуточки. И если интересоваться у Валеры, муж он ей или не муж и чей он теперь муж, то не известно, что он может ответить, но отцовства-то его никто не отменял, сам он, во всяком случае, приходил поговорить про дочку Катю. Он спрашивал — Галя отвечала, не так подробно, как ему хотелось, но хоть какое-то подобие разговора. Односложные ответы Гали не от обиды, разочарования, ревности, гнева, ярости — что еще может испытывать оставленная мужем женщина? А скорее от оцепенения навязанной ей роли. Словно приехал хозяин и требует отчета, как в его отсутствие велись дела. А Галино дело как раз это — отчитаться как следует.

Можно было бы, конечно, огрызнуться, ответить с издевкой, заковыристо — Катей интересуешься, вот и спрашивай у нее самой, как дела. Но для этого надо было иметь другой характер. Про свой характер Галя думала, что он у нее совсем уж вялый, понятно, что с ней ему скучно.

* * *

Он уходил, а она ложилась ничком на кровать и лежала так часами, без мыслей, иногда даже засыпала. Про свою жизнь думала, что она у нее совсем уж скучная. Катя про отца не спрашивала, от встреч с ним ловко уворачивалась, безошибочно как раз, в отличие от матери, чувствуя время его прихода, исчезала из дома буквально за минуту. Галя на эту тему тоже не говорила, сообщала коротко: отец приходил, принес денег, если тебе надо на что — скажи. Катя в ответ бормотала "угу", от денег отказывалась, в этом отношении она росла приличным человеком, все покупки обычно они обсуждали с матерью, скорее это Галя настаивала на приобретении какой-нибудь незапланированной шмотки, чем сама Катя ныла и делала трагические сиротские глаза. Это Галя суетилась:

— Как же, Катюш, все-таки студентка, там девочки у вас такие ходят...

— Девочки как девочки, — отвечала Катя, — разные девочки.

Все-таки взрослая это черта — не завидовать и не прибедняться. Но и в жизнь свою мать особо не допускала. Говорила, когда придет, звонила, если задерживалась. Право каждого на свою жизнь. Дочку к ее новой студенческой жизни Галя не ревновала, понятно же, что никакими расспросами не привяжешь, не пристегнешь к юбке. Отсидели они свое вдвоем, крепко прижавшись друг к дружке:

— Почитай, мама, сказку.

* * *

Именно поэтому умные люди рожают многих детей, да еще с интервалом в несколько лет : чтоб не виснуть камнем на одном-единственном чаде, а чтоб равномерно — один подрос, потом другой.

Галя любила дочку редчайшей разновидностью любви — ничего не требовать взамен, объясняла себе застенчиво — от вялости натуры это.

Новые обстоятельства их жизни, в связи с уходом отца, они тоже не обсуждали, Катя изредка, набегами, навещала деда с бабушкой, Валериных родителей, тоже безошибочно выбирая время, когда его там не было, свекор со свекровью обижались, но как бы нехотя, скорее для проформы — положено на внуков жаловаться. Галя, по телефону, оправдывалась, говорила о Катиной занятости учебой — про что еще говорить? Про то, что старая жизнь, с ее распорядком, привычками, традициями даже, закончилась, ушла безвозвратно, а вот эта — как раз новая, что внучка — студентка и очень-очень занятая студентка.

С днем рождения свекра, или бывшего свекра — как правильно? — Галя поздравила по телефону, привычно наврав уже про свою занятость и какие-то там несуществующие болезни. Свекор фальшиво повздыхал, поговорили еще про сущую ерунду, про погоду, про телевизор, опять про здоровье и уже непридуманные, уже их с Зоей Павловной, болезни и одновременно положили трубки.

* * *

Вот как раз год назад все и случилось — юбилей свекра, он уже поправился после инфаркта, который, к счастью, оказался микроинфарктом, радовался этому обстоятельству чрезвычайно, вот и упросил Зою Павловну насчет банкета — не банкета, но небольшого семейного ужина, только свои. "Своих" набралось человек двадцать, в том числе и соседка Вера, медсестра, выхаживающая Ивана Федоровича. Веру юбиляр посадил на почетное место — по правую сторону от себя, оттеснив даже надувшую губы Зою Павловну, но Вера сидела скромно, глазки потупив, на первые роли не лезла, вполголоса похваливала стряпню Зои Павловны, та и успокоилась.

Галя пришла уже в самом разгаре торжества, ездила по важным делам Катиного репетиторства, да еще и деньги собирала на это репетиторство, поэтому и задержалась. Так что вовремя — в том смысле, что спектакль набирал силу, исполнители главных партий вдохновенно вели свои роли, Гале оставалось сидеть в уголке и удивляться странным обстоятельствам жизни, которая вот только что на ее глазах дала неожиданный крен, развернула событие, которого никто, она уж точно, не ждал.

Галя еще посидела недолго, поискала глазами дочку, кивнула ей — выйдем, мол, на минутку. Сказала коротко, что уходит, дела срочные. Объяснишь все потом старикам, а я по-тихому, чтоб внимания на себя не обращать. Катя ничуть не удивилась, потому что это свойство матери — не обращать на себя внимания, так что ничего нового и никому не обидно.

Иногда так бывает, редко, но бывает: вся картинка жизни, и твоей, и близких, очищается от мусора вранья, может, и не вранья даже — оправданий, лепета этого наивного, почти детского, этих слов жалких, лишенных не то что смысла — тембра, когда и разговора не выходит, по несчастью, а обмен репликами, фразами, которые сами по себе — ничто, пустой звук, гласные-согласные, как китайский для неслышащих. Когда Валера пришел домой, не в тот вечер, даже не на следующий, потому что "мать что-то там просила сделать, куда-то съездить срочно", Гале даже не пришлось задавать вопросов — она знала ответы, и он знал, что она знает. Знает про медсестру, что делала отцу уколы и вообще выхаживала, — святой человек, и как-то само собой все и случилось... Никто не виноват... Значит, пока пусть будет так, как вот есть.

Почему-то Галя не спросила, как спросила бы любая женщина на ее месте, вообще любой вопрос задала бы — вроде таких глупых и вечных: любишь ли ты ее, к примеру. Или — собираешься ли ты на ней жениться? Будто кто когда ответил. Но все равно — ритуал. Валера, казалось, был готов к этим вот вопросам, он даже был разочарован полной пассивностью жены, ее нежеланием вообще говорить на эту и любую другую тему, вообще говорить. Даже смотреть на него ей было... странно, что ли. Как будто она увидела старого знакомого, который на ее глазах что-то украл. Был знакомый — стал вором. И стыдно было почему-то ей.

И когда свекор звонил — ей было стыдно за свекра, за его участие в этом воровстве. Свекор и свекровь все знали, но предпочитали говорить о погоде, о телевизоре и прочих глупостях. Такие уже немолодые люди, а их заставили врать. Обстоятельства заставили.

Но все равно было трудно принять эту новую жизнь. Себя нужно было переделывать, свой график даже. Такой пустяк — Катя не любит суп, ест суп из-под палки, а Валера, наоборот, без какого-нибудь харчо или рассольника за стол не сядет. И Галя с маниакальностью идиотки варит эти харчо и рассольники. Кому? А Катя тайком от матери выливает кастрюлями. Тоже жалеет ее. Чудесное и редкое свойство некоторых детей жалеть свою мать.

Летом Катя уехала на турбазу и вернулась оттуда с твердым намерением "пожить отдельно". Про мальчика, с которым Катя собиралась осуществить это "отдельное" проживание, Галя узнала случайно, от посторонней совсем ей сослуживицы, случайно встреченной в том районе, куда переехала ее дочь. Сослуживица поздравила Галю с зятем, одобрила выбор. Галя, покраснев, закивала, грустно, конечно, что о подробностях дочкиной жизни узнаешь от случайных людей. Но мальчика спустя сколько-то там месяцев, уже зимой, Катя привела все-таки к ней и долгим напряженным взглядом смотрела за материнской реакцией. Обычный мальчик. Юра. Но этот Юра — выбор ее дочери, которая, как известно, имеет право.

Потом были уж совсем темные какие-то, сумеречные дни, в городе темно и зябко, зимой вообще мало света. Валера в бывший дом уже не ходил, отправлял деньги по почте, это Галя, решившись наконец, сказала, что ей так удобнее. Потому что он пришел однажды в ее отсутствие и оставил деньги на кухонном столе, дверь открыл своим ключом — был же у него ключ. А у Гали было прежнее чувство, что в доме побывали воры. На следующий день она врезала новый замок. Валера по этому поводу даже потом возмутился, но она не ответила и оправдываться не стала, ничего объяснять вообще не стала. А про деньги — это он сам решил, пока Катя учится.

Так и жила: дом — работа, однажды поймала себя на мысли, что давно уже облюбовала себе бывшую дочкину комнату и живет практически в ней, телевизор перетащила, а во вторую, бывшую когда-то и гостиной, и спальной, их с Валерой общую комнату, заходит только вытереть пол и пропылесосить — если уж совсем приспичит. И ест она как студентка — сосиски и кефир. Пресловутым супчиком балует себя только в конторском буфете, тот еще супчик.

Катя с Юрой приходили редко, потому, может, что сама Галя не настаивала. Конечно, скучала, но и не вязалась к дочери из понятного страха быть навязчивой. А тут как-то Катя позвонила и сказала, что захотелось большого полноценного обеда, пусть даже и суп. А, мама?

Галя встрепенулась и понеслась на рынок. Конечно, набралась под завязку. Торговки, расхваливая товар, угодливо интересовались — по какому случаю праздничек. Галя, вся красная от гордости и некоторой примеси вранья, сообщала небрежно, что дочь с зятем придут. Прямо не знаю, чем их побаловать.

— А зять-то хороший человек? — вступали в обязательный, полагающийся по ритуалу разговор торговки.

И Галя плела в ответ что-то: уж такой хороший, такой прямо растакой. А ей все вкладывали в сумочку, в пакеты, а она сопротивлялась слабо, но отказать не могла добрым женщинам, которые так хотели угодить. Ну и набрала такой груз... В трамвай еле влезла, отдышалась еле-еле, еще и с остановки пилить. Глупая женщина, набрала на роту — ладно, не пропадет, Катя вот с Юрой и унесут к себе. Добрая тещенька заботится о дочери, о зяте заботится.

Ее выход с трамвайных ступенек напоминал шествие борца-тяжеловеса.

— Странные вы, женщины, — услышала она, — выходите замуж, а таскаете потом мешки.

И чья-то рука перехватила тяжелые сумки.

— Не замужем я, — огрызнулась Галя, — муж меня бросил, другую нашел.

Вот так и выдала, прямым текстом. Что уж совсем на нее не похоже.

— Ну и дурак, — сказал человек, которому не нравилось, что женщины таскают тяжести.

И он пошел с этими сумками, донес их до дома, до подъезда, поднялся на третий этаж. А на прощанье сказал вообще что-то смешное:

— А я бы на вас женился. А вы?

И Галя — вот тихоня! — в ответ: я тоже за вас пошла бы.

Вечером, когда уже пили чай, Галя засмеялась и сказала сквозь смех дочери:

— А меня сегодня замуж позвали.

— Ничего смешного, — насупилась Катя, — если хороший человек. Он хороший человек?

— Не знаю, я видела его минут десять. Но, по-моему, очень хороший.

Он действительно оказался очень хорошим человеком, церемонно ухаживал, повторил предложение. Галя вскоре вышла за него замуж и никогда, ни одной минуточки не пожалела об этом.

Метки:
baikalpress_id:  45 403