Своя собака

В пятницу вечером позвонила Соня и пригласила его на день рождения своей десятилетней дочери Ани. Уже официально, несмотря на то что всю предыдущую неделю Соня названивала ему по нескольку раз в день с жалобами, что устала, что ничего ей уже не хочется, что денег извела прорву, а толку — ноль, в смысле: хотела сэкономить хотя бы на стряпне, но "ты же знаешь, какая из меня стряпуха, все равно придется покупать и торт, и пирожные, может, хоть девчонки пирог испекут".

Девчонки — это все их подруги, однокурсницы, для которых, собственно, и затевалась эта ежегодная гулянка. Соберемся, мол, детки порезвятся, а мы в тишине и покое посидим нормально, а то все некогда словом перемолвиться, вечно у всех дела, жизнь проходит, а о том, что у тебя есть друзья, вспоминаешь, когда приспичит — помощь понадобится, деньги обычно, а нет чтобы так, вот просто так видеть родные глаза.

Насчет родных глаз Соня сочинила, когда разводилась с Анькиным отцом, тогда и придумалась эта "традиция" — день рождения дочери, повод всем им собраться. На взгляд Олега, было это совершенно ни к чему ни Соне самой, ни тем более Ане, девочке чрезвычайно замкнутой, в отличие от матери, никаких компаний не любящей. Аня и в детском саду предпочитала общение с полюбившейся игрушкой, воспиталки попались совсем даже не дуры и не вязались к девочке с предложением поучаствовать в групповой игре.

Нужны ли эти ежегодные сборища самой Соне — тоже вопрос, это же вообще-то умение редкое — назвать толпу и суметь ее занять, ну кроме выпить-закусить. Кстати, и насчет закусить: приготовить на всю ораву более или менее приличный стол, исходя из мизерного жалования самой Сони, — это тоже искусство, из редких. Потому и долги, и отдавать их не один месяц.

— Зато ребенок доволен, — говорила с вызовом.

* * *

Это Соня после развода впала в размышления, что поскольку ни она, ни Анька теперь не нужны конкретному Мишане — ни жена ему не нужна, ни дочка, там у него все новое: и жена новая, и дочка, значит, надо сделать так, чтобы хотя бы у Аньки не было... этой... ну... психологической травмы. И почему-то решила: для того чтобы ребенок не чувствовал себя обездоленным, надо, чтобы в доме постоянно толокся народ, народ и толокся месяц-два, потом сама Соня взвыла от бесконечных визитов и телефонных звонков. Вот так и пришлось остановиться на одном дне в году — во-первых, традиция, во-вторых, Ане приятно, в-третьих, это Соня сама себе уже врала по привычке, что подруги, друзья, товарищи ее любят, к ней тянутся, хотят общаться-встречаться. А может, и не врала, может, это Олег от досады, что ему бы одному хотелось посидеть с Сонькой на ее кухоньке, поесть незамысловатую стряпню, поныть ей, на жизнь пожаловаться и получить всегда дельный совет. Великое это умение старых подруг — давать мудрые советы, не умея самой этими своими советами воспользоваться.

Даже если взять Мишаню — это скольких же Сонька баб отговорила рубить с плеча насчет всяких там ошибок их мужей, говорила о снисходительности, об умении прощать говорила, говорила, говорила, убеждала, плакала с ними вечерами. А когда сам Мишаня попался на какой-то фигне, собрала по-тихому манатки и уехала к матери, ничего не обсуждая с подружками, не крыла, кстати, самого Мишаню на весь свет. Из ее подруг если кто и знал, то только от самого Мишани, ему тоже, как и всем, хотелось внимания, а компания-то одна, знакомые все общие, где новых было заводить — учились вместе, будущих мужей-жен тоже из своих подбирали. Прямо какой-то остров получается. А она жила у матери, на звонки отвечала односложно — нет, не прикидывалась смертельно больной от горя, мягко объясняла, что говорить не может, например, потому что у нее или стирка, или суп варится, или Аньку нужно спать укладывать. И не подкопаешься, в смысле, что она пренебрегает людьми, их участием и желанием помочь, успокоить. Это все практически целый год тянулось, Мишаня жил в их квартире, которую, кстати, Сонины родители им купили, но у Сони ни мать, ни отец не лезли насчет того, что подлеца — на улицу, никто никаких советов не давал, в этом Олег стопроцентно уверен был. Там было так: приехала пожить? Да живи сколько хочешь.

* * *

А Мишаня обиделся просто смертельно, он ведь как думал, что если у всех вокруг: и у знакомых, и не очень — проблемы решаются, жены прощают, дуются, конечно, это правильно, но прощают. А Сонька? Он приходил пару раз к ней поговорить. Другая бы — ладно, давай поговорим, я тебя слушаю, а Соня просто молча, вот просто молча, словно он пустое место, и, значит, ничего не было, вообще ничего хорошего, да, если можно вот так в одну минуту все разрушить.

Этот Сонин развод случился как раз тогда, когда Олег в Монголии работал, его два года в городе не было. Ну а был бы — и что? Вот Сонька бы точно ничего бы с ним не обсуждала, потому что она обсуждает обычно только проблемы посторонних, не свои, про свою жизнь она говорит уже после этих раздумий, сообщает как факт — я решила, я сделала. Такой характер. Однажды сказала ему: у меня язык про себя не молотит, я таких слов про себя не умею говорить, и потом, тоже она говорила: про себя мне неинтересно, лучше вообще-то сравнивать — как ты, как другие.

Но это, кстати, одна видимость — эта Сонькина независимость, потому что понятно было, что Сонька от гордости это, ну, с Мишаней не выясняла отношений. А потом у Мишани уже и времени не было ни на Соньку, ни на Аню, Мишаня начал встречаться с девицей и как-то очень быстро перешел на ее жилплощадь. А Соня, получается, ждала. Вот так — просто ждала, не предпринимая никаких шагов, хотя всем этим своим подругам всегда говорила: сами, девки! Стройте свою жизнь сами! Ничего не бойтесь! А насчет себя получилось — кишка тонка. Может, она как в песне — а ты войдешь совсем внезапно. Мишаня пришел, конечно, внезапно, на работу пришел — переезжай от родителей, потому что я там уже не живу давно, у меня все вообще поменялось, а нужен мне развод срочный по причине скорого появления на свет младенчика. Вот. Никто, конечно, не видел, что потом Соня делала, куда она с этой работы пошла, на какую улицу, и где, по каким бульварам и скверам бродила, пытаясь успокоиться.

* * *

Олег тогда все это представил, ну, как она ждет Мишаню: телефон зазвонит, дверь в подъезде хлопнет, шаги по лестнице — это же можно просто съехать так ждать. Получается — жить, уставившись в одну точку. Получается — это уже не жизнь, а ее ожидание. Хорошо, что еще ее никто не канал из близких, Анька не вязалась с вопросом "Где папа?" — хотя кто его знает, может, и лучше было бы, если бы вязалась.

Вот так Соня вернулась в свою квартиру, откуда предусмотрительный Мишаня вывез те вещи, которые считал своими. И опять никто не видел, никто не знает — вот как Соня заходила в дом, который был когда-то их общим счастливым домом. Она ведь потом не рыдала на плече у подруг, ничего такого, что приносит облегчение, и неважно, мужчина ты или женщина — всем нужна иллюзия, что тебя понимают и что твое горе разделят.

Сонька не напрягает, вот она звонит и говорит:

— Как мне плохо!

И можно совершенно спокойно расспрашивать о том, что случилось, потому что в ответ что-нибудь совсем невинное, вроде того, что они со Светкой вчера выпили литр какой-то бормотухи и у нее теперь болит голова. От тебя, получается, ничего не требуется, хотя ты и бормочешь насчет каких-нибудь лекарств вроде цитрамона, которые можешь привезти. Понятно же, что никто от тебя и не требует никаких подвигов во имя старой институтской дружбы. Ах, как все-таки необременительно дружить с Соней.

А ведь сама она только по одной интонации чувствует, что что-то не так... Но это, наверное, такой талант, и не у всех такие дарования.

Вот она въехала в свою бывшую квартиру, сидела там какое-то время в оцепенении, а потом переклеила обои, выбросила что-то из мебели, назвала гостей. Олег вернулся из Монголии, когда этот довольно суматошный период ее жизни закончился, осталась как идея фикс одна дата — Анин день рождения. И в каждый такой день Соня ждала, что придет Мишаня, вспомнит, что у дочки сегодня праздник, и придет. Мишаня вспоминал, но подарки отправлял со своей матерью, женщиной хоть и интеллигентной, но порядком психованной.

Мать эта, бывшая Сонькина свекровь, приходила через неделю, когда свечки на именинном тортике задули, сами тортики съели и все воспоминания о празднике выветрились. Бывшая свекровь сидела на кухне и, забывая о том, что следует говорить, а что нет, рассказывала Соне о Мишке, о его несладкой жизни с этой халдой, и какой Мишка был дурак, говорила она с обидой и жалела в основном себя, свои какое-то смутные надежды, связанные с сыном и не оправдавшиеся. Отговорившись и напившись чаю, женщина уходила, чтобы прийти теперь уже через год и вручить внучке очередного плюшевого зайца.

* * *

Дарить подарок — это вообще целое дело, а тут — подарок ребенку. Есть же у детей свои причуды, желания, наверное, даже мода. Олег ходил вдоль полок игрушечного магазина, прикидывая, что бы могло обрадовать Анюту. Вот красивые куклы, коллекционные, говорят. Но обычно такими куклами не играют, они сидят на полках, очень похожие на людей, просто пугающе похожие. Или эти плюшевые... Ядовитых расцветок — лимонные, ярко-зеленые мишки, кролики и собачки. Собачки?

И вдруг Олег вспомнил... Он вспомнил себя, семилетнего, девятилетнего... Вспомнил, как запрещали ему родители возиться с дворовыми псами, мать кричала, что он наберет заразы, если будет близко подходить к этой паршивой дворняге. А у собаки был такой коричневый блестящий нос, и глаза блестящие, и она дышала нежно Олегу в ухо и облизывала ему щеки. И еще он вспомнил, с каким напряжением смотрела Аня на собак — во дворе, по телевизору, а, кажется, в прошлом году он услышал ее шепот: у каждого на свете человека должна быть своя собака.

Олег выбежал из магазина и тормознул проезжавшую машину.

Гости уже разошлись, когда в дверь Сониной квартиры позвонили. На пороге стоял Олег.

— Олег! — обрадовалась Соня. — А я думала...

— Я опоздал, потому что искал подарок для Ани, — сказал Олег и достал из-за пазухи... маленького щенка.

Началась такая веселая кутерьма, когда все они — и Олег, и Соня, и, самое главное, Аня, перебивая друг друга, кричали друг другу и восклицали, что у каждого человека в жизни должна быть своя собака!

Но у собаки должно быть имя, и тогда Аня сказала:

— Я бы назвала песика Олегом.

А он ответил:

— Олег у вас уже есть.

Вот так. Это, оказывается, были самые главные слова. Он сказал и понял, что все правильно и справедливо — он есть у них, они есть у него: мужчина, женщина, ребенок и... собака!

Метки:
baikalpress_id:  45 364
Загрузка...