Мои, свои — какая разница

Однажды журналистские пути-дороги забросили меня в притаежную деревушку с ласковым названием Ручьи, в дом местного пасечника. Звали его Михаил Петрович, был он из местных гуранов, с темным бронзовым лицом, избитым оспинами, сухим поджарым телом и, как у всех незлобивых людей, лохматыми, торчащими в разные стороны, бровями.

Михаил Петрович усердно потчевал меня своим знаменитым на всю округу медом, наливая чай из старинного медного самовара, запаленного ради гостя, и калякал со мной про жизнь, не обращая внимания на царившую вокруг кутерьму, от которой дом, хоть и просторный, рубленный из ровненьких, словно карандаши, сосновых бревен, как будто ужался в размерах.

Двое малых самозабвенно изображали из себя пару гнедых, то пускаясь в бешеный аллюр, то придерживая свой бег отчаянным "тпр-ру". Какая-то кроха пеленала кошку, ласково убеждая ее прекратить рыдать от восторгов, а некто, неопределенного пола, зачем-то терпеливо напяливал на себя куртку, которая была на три размера ему меньше. Старшая дочка, помогавшая матери накрывать на стол, вдруг с криком кинулась догонять карапуза, сорвавшегося с горшка и с довольным урчанием устремившегося к проему открытого подполья.

— Сколько их у вас? — не выдержав, спросил я.

Михаил Петрович наморщил лоб и огляделся вокруг, словно пересчитывая весь выводок.

— Кажись, девять, — хохотнул он и крикнул жене. — Аннушка! У нас наследников-то девять, я не ошибся?

— Девять, девять, — отвечала та, входя в комнату. Присев к столу, она наклонилась ко мне и негромко добавила: — Своих-то у нас семеро, а вот этих, — она кивнула на двух ретивых "коней", продолжавших гарцевать по полу, — мы полгода как взяли к себе. Сиротинушки, отец с матерью по большой воде перевернулись на реке, царство им небесное. Они нам дальней родней приходились. Да дело даже не в родстве. Чего, думаем, ребятишкам по приютам скитаться: где семеро, там и девять. Небось, не объедят.

Эти простые и бесхитростные люди вспомнились мне сейчас, когда закрутилась история с объединением Иркутской области и Усть-Ордынского автономного округа. Моментально раздались голоса: мол, а зачем нам объединяться, зачем эту нищету на свою шею сажать, жили поврозь и дальше проживем... И все это говорится об округе, численность которого насчитывает всего-навсего 134 тысячи человек, в котором проживают буряты, русские, украинцы, татары, белорусы, поляки и т.д. Численность области — 2,5 миллиона человек. Неужели 134 тысячи объедят 2,5 миллиона? Между прочим, каждая четвертая булка хлеба, которую съедает город Иркутск за завтраком, обедом и ужином, выпекается из зерна, выращенного в округе. Примерно каждый второй пакет молока, который выпивает город, тоже из степных краев. Не говоря уж о масле, твороге, сметане. Так что насчет объедания — это зря, это не надо, это просто от незнания.

Возможно, было бы разумнее, если бы вопрос с объединением решался другим способом. Например, провести референдум на территории округа и узнать мнение его жителей: хотят ли они войти в состав области или нет. А право решать: принять или отказать — отдать на усмотрение областного парламента. Там сидят выбранные от всей области люди, умеющие взвесить все аргументы за и против. Им не надо напоминать, что строительство ГЭС больнее всего ударило по округу, лишив его сотен тысяч гектаров земель. Заметьте, лучших пахотных земель. Они знают, что неуклюже начатая перестройка практически уничтожила такую традиционную для бурят сельскохозяйственную отрасль, как овцеводство. Для них видны те экономические перспективы объединения, которые невозможно разглядеть старушке из далекой деревни.

Но закон отдает право выбора народу Иркутской области. С законом, как говорится, не поспоришь. Вот только, когда пойдете к избирательной урне, вспомните пчеловода Михаила Петровича и его жену Аннушку, которые не задавались вопросом: выгодно или не выгодно брать ребятишек на свой скромный крестьянский кошт. Брали, и все, приговаривая: где семь, там и девять.

Метки:
baikalpress_id:  6 235