Сказка родильного дома <br>

Обычно журналистки после посещения роддома пишут репортажи из серии "Как я рожала", а у иркутской журналистки Светланы Бурдинской вдруг написалась сказка. Правда, с публицистическим оттенком: профессия на все накладывает отпечаток. Светлана предложила эту сказку для публикации в еженедельнике "Пятница", поскольку считает его семейным изданием. Ну а нам здесь, в редакции, сказка понравилась, и, несмотря на что это не наш "формат", как модно сейчас говорить, мы решили сказку опубликовать. Читайте.

Еженедельник "Пятница" нарушает форматподзвг

Галя открыла свои прозрачно-голубые глазки и обнаружила, что лежит в маленькой железной кроватке; справа и слева стояли такие же кроватки, в них спали другие новорожденные -- мальчик и девочка. Галя зевнула.

-- С днем рождения! -- послышалось густо откуда-то сбоку.

-- Спасибо, -- сказала воспитанная Галя и лишь потом повернулась на голос.

Он принадлежал маленькому бородатому старичку, который сидел на краешке ее кроватки и по-мальчишески задорно болтал ногами в потрепанных вязаных пинетках изумрудного цвета. На одной пинетке, кстати, не хватало помпона, и зияла дырка. Старичок был одет в распашонку и полосатые ползунки, отрезанные по колено. Он задумчиво разглядывал Галю.

-- Меня зовут Галина. А вас? -- спросила девочка, пытаясь высвободить из пеленки ручонки.

-- Редкое нынче имя, елки-пеленки. В последний раз с Галей я разговаривал в 1989 году. Сейчас все Алисы, Насти и Леры... А отчество как? Андреевна? Это встречается часто, -- пробормотал старичок и галантно кивнул: -- Позволь представиться -- дед Боградыч. Я -- не домовой, как ты можешь подумать, а роддомный, потому что уже 800 лет при вот таких, как ты, детишках живу. Сам я родился в избе у бабки-повитухи. Пока роддома не появились, кочевал от бабки к бабке, потом уж к акушерам перебрался. А в прошлом, кажись, веке, самого Юрия Гагарина на этом свете встречал, когда был в ихнем роддоме на курсах повышения квалификации! Ну того, который потом в космос полетел, к Боженьке. Ты, Андреевна, не смотри, что я древний, я -- не дремучий, телевизор по ночам в ординаторской смотрю!.. Да ты ручки-то не вынешь, сердечная, здешние медсестры хорошо пеленают, туго-претуго. Ты лучше мамку свою попроси, чтобы она тебя не заматывала, а сразу в распашонки-ползунки перевела. Сейчас это модно!

-- Мама... Мама! У меня же есть мама, -- вдруг вспомнила Галя и закричала что есть мочи. -- Где моя мама-а-а?!

Старичка как ветром сдуло, а вместо него над кроваткой появилось лицо незнакомой тетеньки в голубом халатике и шапочке. Приговаривая "Сейчас, сейчас", тетенька подхватила Галю и, выйдя с ней из комнаты, понесла по длинному коридору, потом свернула направо и вошла в палату N 125. "С добрым утром. Кто здесь Бурдинская? Возьмите дочку". Галя сразу же узнала мамины глаза. Родные-родные. И притихла:

-- Беда у нас, беда горючая, неминучая! Просыпайся, Андреевна, надо спасать другую девочку.

Дед Боградыч, просунув руку сквозь прутья кроватки, щекотал Гале пяточки, тихонечко, чтобы она спросонья не испугалась и не устроила шум-гам. Галя с трудом вынырнула из уютного, теплого сна, в котором плавала, словно в животике у мамы. В палате было темно, лишь от ночника исходил мягкий голубой свет.

-- На первом этаже только что родилась девочка, а мамка от нее уже отказалась, -- горячо зашептал дед Боградыч. -- Мамка эта нерадивая даже смотреть на доченьку не хочет. Надо что-то делать, елки-пеленки!.. А ты мне поможешь. Ты, Андреевна, вот какая лобастая, значит, что-нибудь обязательно придумаешь толковое.

-- А как мы на первый этаж попадем? -- спросила Галя. -- Я ведь ходить еще не умею и ползать тоже.

-- Все давно продумано, -- сказал дед. -- Есть у меня пеленка-самолет, правда, штопанная-перештопанная. Но по нынешним временам и это -- дефицит. Сейчас таких уже не выдают! Роддомные сейчас на самофинансировании. Рынок, дери его за ногу.

Он нырнул под кровать Галиной мамы и начал там так громко пыхтеть, что Галя напугалась -- как бы не проснулись взрослые и не помешали им. Но все спали. Дед выбрался из-под кровати с голубо-серой пеленкой -- и вправду старенькой, застиранной до прорех, и грубо, по-мужски, зашитой черными толстыми нитками. Боградыч резко встряхнул пеленкой, и она, распрямившись, повисла в воздухе на расстоянии метра от пола. Дед оседлал пеленку-самолет и подтянул на нее Галю. Пеленка тихонько затрещала, словно была с моторчиком, и плавно вылетела в открывшуюся саму собой дверь. В коридоре горел яркий свет, но было абсолютно пустынно и тихо, лишь за кое-какими закрытыми дверьми палат слышался детский плач и материнское "ч-ч-ч".

"Почему меня зовут Боградыч? -- пустился в рассуждение дед, хотя Галя его и не спрашивала об этом. -- Думаю, от двух слов -- "Бог" и "радость". Ведь Боженька радуется, когда рождается еще одна девочка или мальчик... Правда, мне моя добрая приятельница, санитарка родзала на втором этаже, Ольга Александровна говорила, мол, роддом наш стоит на улице имени Бограда. А кто такой этот Боград, никто в Иркутске уже и не знает. А раз никто не знает, значит, это все неправда, елки-пеленки!"

Над такой же пустынной лестницей пеленка-самолет пролетела на первый этаж. Перед плотно закрытой палатой Боградыч шепотом сказал: "Тпру! Мне надо приглядеть и за здешними детишками". Дверь снова открылась сама собой. В полутьме Галя рассмотрела двух мальчиков, спавших в кроватках, и тут же захотела с ними познакомиться.

-- Мы не станем их будить, -- сказал дед Боградыч. -- Я, елки-пеленки, даже не знаю, как с ними говорить, да чтобы при этом росу не пустить.

-- А почему?

-- А потому, что мамы этих пацанов страдают самой страшной хворью на свете, СПИД называется, "страшная погань и так далее" расшифровывается. Мы, елки-пеленки, про такую напасть раньше и слыхом не слыхивали. При Гагарине ее еще не было. От нее никто излечиться не сможет.

-- Мальчики тоже болеют? -- прошептала Галя.

-- Это еще неизвестно, хворь, если она есть, проявится позже... Может быть, тебе, Андреевна, эти мальчики будут портфель до дома носить. А может быть, они оба умрут, еще до школы. Такие детишки теперь все чаще у нас рождаются... Нас же брошенная девочка ждет! Вот ей точно помочь можно. Полетели!

-- Дедушка, а когда такие дети рождаются, Боженька тоже радуется? -- спросила Галя, поджимая губки, которые вдруг начали мелко дрожать.

-- Радуется, радуется, как всему живому на свете. А ангелы ему слезы утирают белоснежными крылами.

В комнате под названием "детская" на первом этаже было гораздо многолюднее, чем на втором, все кроватки оказались заняты, около многих стояли капельницы. Дед пояснил, что этот этаж считается "грязным", так как тут лежат "мамки необследованные и вообще -- с улицы привезенные"; и потому здесь больше болезных детишек рождается. Дежурная медсестра спала, положив голову на стол у входа, так что удалось незаметно пролететь мимо нее. На кроватке у самого окна спала белокурая девочка. Пеленка-самолет зависла над ней, и Галя, свесив голову, начала рассматривать девочку. Та всхлипывала во сне. Потом резко открыла глаза.

-- Здравствуй. Ты почему плакала? -- спросила Галя. -- И как тебя зовут?

-- Здравствуйте. От меня мама отказалась. Наверное, я что-то не так сделала, наверное, в животике сильно пиналась, -- прошептала девочка, не ведающая за собой никаких других грехов. Да все они без греха, эти ангелы, что в массовом количестве спускаются на Землю в роддомах! -- А как зовут меня -- не знаю, мама мне не говорила...

-- А как отчество-то? -- поинтересовался дед Боградыч.

-- Тоже не знаю. Папу я никогда из животика не слышала.

Галя и Боградыч представились. Девочки договорились, как вырастут, стать лучшими подругами, иметь общие секретики и обмениваться красивыми заколками.

-- Видела? Как же ей помочь, -- бормотал дед Боградыч, пока пеленка-самолет поднималась обратно на второй этаж. -- Кто только к этой мамке не ходил разговаривать -- и акушерки уговаривали ребенка забрать, и соседки по палате стыдили.

-- Надо бы не так -- не стыдить и не уговаривать, -- сказала Галя. -- Пусть ваша знакомая Ольга Александровна поговорит с ней как... мама!

...На исходе ночи скрипнула дверь палаты угловой на первом этаже, и Ольга Александровна рассмотрела в полутьме, как на дальней кровати, возле которой стояла пустая детская кроватка, лежит девушка, уткнувшись в подушку.

-- Слышь, дева, выйди на минуточку!

-- Опять будете жизни учить? -- с вызовом сказала девушка, но вышла.

Они устроились в самом дальнем конце полутемного коридора на жестком диванчике, из-под которого торчал краешек стоптанной изумрудной пинетки.

-- Жизни учить не буду, взрослая уже -- сама ответственность за свои поступки несешь, -- сказала Ольга Александровна. -- Ты мне лучше расскажи, что ты из детства своего помнишь.

-- Из детства?! -- удивилась девушка и посветлела лицом. -- Помню... Помню, как я, пятилетняя, капризничала, а папа мне сказал, мол, если буду продолжать, он мне шею намылит. А я закричала: намыль, намыль! Он сказал, чтобы мыло несла. Я и принесла -- по детской наивности. А он взял и на самом деле мне шею намылил. Я тогда от обиды разревелась, а потом, когда повзрослела, мы с папой этот случай всегда со смехом вспоминали. А мама... Мне было лет 12, самый переходный возраст. И я считала себя самой уродливой девочкой на свете. Как-то после празднования 8 Марта в школе, когда ни один мальчик не пригласил меня танцевать, я плакала в своей комнате и мечтала умереть. И тут вошла мама, ни о чем не расспрашивая, обняла меня и сказала: "Какая ты у меня красавица, ты лучше всех". И я не могла не поверить этим словам, потому что их мне сказала мама.

-- А теперь закрой глаза... И представь, что в твоем детстве не было ни папы, ни мамы.

Девушка вздрогнула и хотела глаза открыть, но Ольга Александровна ее остановила.

-- Подожди. Что видишь?

-- Темноту и пустоту.

-- Страшно?

-- Очень.

-- И дочь твоя будет жить в темноте, пустоте и страхе.

Девушка всхлипнула.

-- Но вы же не знаете про мои обстоятельства!

-- И не надо мне знать. Никакие обстоятельства не могут оправдать предательства, самое страшное из которых -- это когда мать свое дитя бросает! Иди, дева, спи.

Когда девушка ушла в палату, Ольга Александровна устало достала из кармашка белого халата таблетку, положила под язык и негромко сказала:

-- Вот я и поговорила, Боградыч, как сумела. Не знаю только, будет ли толк.

Не успели стихнуть ее медленные шаги, как раздались другие -- легкие, молодые, торопливые. Они прошелестели по всему коридору и затихли только в детской комнате. На обратном пути шаги были тихими и осторожными. Так идут, когда несут нечто бесценное.

-- Есть толк, есть, елки-пеленки! -- засмеялся дед Боградыч, выбираясь из-под диванчика.

...А на следующий день, пока мама Гали ходила к врачам за справкой о выписке, дед Боградыч прощался с девочкой.

-- ...как она бросилась бежать в детскую, кричит, отдавайте мне мою дочь, -- оживленно рассказывал дед, подпрыгивая от возбуждения и взмахивая бровями. -- И глаз с девочки не спускает. Кстати, назвала ее Надеждой... Почему-то если мамка от дочери отказывается, а потом ее забирает, завсегда называет Надеждой. Символично. А ты, Андреевна, свою мамку отправляй сюда снова -- за братиком или сестричкой, -- напутствовал роддомный.

-- Ладно, -- пообещала Галя. -- Вот только научусь говорить как взрослые, так сразу маме и скажу. До свидания, дедушка.

-- Прощевай! Будь здорова! -- откликнулся густой голос, а сам дед уже исчез.

Тут Галю подхватили сильные мамины руки и понесли навстречу папе и большой жизни.


Метки:
baikalpress_id:  44 009