Чай с бергамотом

* * *

— А почему вы не замужем? — спросил Антон, подливая Кате вина.

Его совсем не интересовал ответ, но сама тема беседы, которую он предлагал, была привычной темой беседы с любой женщиной. Он искренне думал, что их, женщин, интересуют только чувства, когда-то ими пережитые, или те, что еще предстоит пережить. Значит, и говорить с ними следует только об этом — женщина и ее жизнь с мужчиной.

Антон предлагал игру. Он придал своему лицу выражение сосредоточенного внимания, изобразил готовность слушать и понимать услышанное (как же, столько было репетировано), замер в почтительном молчании. Такая игра: вопрос — ответ. Теперь он следил за выражением ее лица. По правилам его игры полагались сейчас ее застенчивый смех и ее кокетливый уже вопрос:

— Неужели вам интересно?

А дальше бы Антон горячо уверял ее, что ему все интересно, ну, буквально все, что с ней связано.

Катя молчала, а потом, через паузу, сказала просто:

— Я была замужем. Но мы расстались.

— Как же так? — не унимался Антон.

— Потому что муж изменял мне.

Здрасьте, девочки. Ну почему сразу вот так, не думая о том, что мужчину нужно завлекать, интриговать, заманивать, ведь везде уже сто раз написано: мужчина — охотник, женщина — дичь, поэтому и нужно пугливой дриадой скрываться в чаще леса, пока мужчина берет след. И оба понимают, что игра, но так интересно и захватывающе делать вид, что прячешься.

Собственно, про ее мужа говорить не хотелось. Все совершенно банально — женщина ушла от мужа, потому что... Да это сплошь и рядом, пора бы привыкнуть. Нет, каждый раз удивляются, женщины удивляются. Вот даже на эту Катю посмотреть — ведь наверняка все не вчера случилось, было время обдумать все, успокоиться, а у нее лицо... Словно вот только сейчас и застукала, в смысле, вчера, позавчера, — удивление на этом лице. Кстати, где он ее мог раньше видеть?

Вообще-то случайное знакомство, ну, не совсем случайное, не с трамвайной остановки он привел ее сейчас к себе. Катя привезла из Питера посылку от матери Антона, была там в командировке, общие знакомые. Питер, как и все большие города, принял колонию бывших иркутян, которые общаются между собой колонией, прямо настоящая эмиграция, впору выпускать газету "Голос Родины" — это мать Антона так шутит. Мать — молодец, в пятьдесят пять лет вышла замуж, не испугалась начать жизнь с чистого листа.

— Поеду, сынок, — сказала, — здесь я тебе как тормоз, ты все делаешь с оглядкой на меня.

* * *

Антон еще фальшиво уговаривал, что если из-за него, то не надо. В смысле — уезжать не надо. Будет как раньше, как всегда, утром — на столе завтрак, вечером — звонок на работу, ждать ли его к ужину и что ему приготовить. А воскресным утром — упоительный запах пирожков с капустой по всей квартире, если он, конечно, ночевал дома. Мать многое в нем задевало — в основном эти мелкие невнимательности вроде зависания с мужиками на даче или ночевки у барышень, когда он забывал звонить ей, предупреждать, что задерживается, что вообще не придет.

Антон не понимал ее беспокойства, его раздражала опека, ее волнение. Про себя называл это придурью. Говорил обычное — что сломалась машина, что телефона не было, просто в округе не было ни одного телефона.

Иногда в сердцах возмущался:

— Зачем тебе этот ритуал?

Конечно, он обижал ее. Понял уже после ее отъезда, когда ни завтрака тебе на крахмальной скатерке, ни озабоченного вопроса — когда тебя ждать? Ни запаха выпечки воскресными утрами. Почему-то получается, что все про еду... С самого детства внимание и забота выражались в приготовлении любимых блюд. Какие-то блины с творогом и сметаной, куриные котлеты, уговоры съесть хоть ложку супа.

А сейчас оказалось, что именно этого и не хватает — чтобы мать звонила и спрашивала: что тебе, сынок, приготовить на ужин.

Ерунда какая-то, в конце концов, он и сам себе в состоянии приготовить поесть, лавок с полуфабрикатами — на каждом шагу, нет проблем, сунь в микроволновку — скатерть-самобранка. Но оказалось, что самое дорогое в жизни — это когда тебя ждут, только тебя, и чай свежезаваренный, твоего любимого сорта, с бергамотом, и хлебные горбушки, и яичница так, как ты любишь, чтоб белок прожаренный, а желток — не очень.

Даже из Питера мать при любой возможности слала именно продуктовые посылки.

— Мама, — выговаривал он ей по телефону, — с чего ты решила, что у нас голод, исчезли соль и сахар? В магазинах — те же продукты, что и по всей стране. Никакого голода, это точно.

— Не спорь, ешь что дают.

Впрочем, она посылала еще и книжки, шла в книжную лавку и покупала по два экземпляра — себе и ему.

Книжки потом стояли стопкой, нечитаные, перед разговором с ней он, как проштрафившийся ученик, пролистывал одну или две и бойко врал, "обсуждал" прочитанное. Заканчивал разговор и переводил дух с облегчением — вроде обошлось. А потом вспоминал вранье и думал о себе как о законченном негодяе: всего-то пустяк — прочитать книжку, которая понравилась матери, и сказать свое мнение.

* * *

Катя привезла банку клубничного варенья и компот из ранеток, Антон с детства любил клубничное варенье и ранеточный компот, мать варила его там, в Питере, пробовала высылать по почте, но банки бились, а полиэтиленовые пакеты, в которых знающие приятельницы переправляли своим домашним сладенькое, лопались. Мать расстраивалась — как же там Антон без витаминов? И передавала с оказией. На этот раз с Катей. Катя училась в Санкт-Петербурге на каких-то курсах, жила у знакомых Антоновой матери. Так что все, как всегда. Звонок по телефону:

— Здравствуйте. Вы Антон? Ваша мама передала вам посылку. Я могу сама подвезти, мне по дороге.

Антон и не настаивал ни на каком продолжении знакомства, заехал бы, забрал, но девушка оказалась то ли воспитанной чрезмерно, то ли ей просто время свободное девать некуда.

Сейчас сидят вот, пьют чай с этим самым вареньем. Антон предложил вина, Катя пожала плечами — почему бы и нет? Можно и вина.

Нет, определенно, он где-то ее видел. Только где?

— Катя, — начал он игриво, — а мы с вами раньше не встречались? Мне весь вечер покоя не дает мысль, что я раньше вас видел.

Катя пристально смотрела ему в глаза.

— Ну, Катя, не интригуйте меня! Напомните, где мы виделись!

И услышал:

— Мы виделись в одном ресторане, где в вашей компании развлекался мой бывший муж со своей девушкой.

Антон вспомнил. Вспомнил развеселую Кису, имени ее никто не помнил — Киса да Киса, переходящий приз всем желающим, нигде сроду не работала, таких нынче принято называть светскими львицами. Тоже мне, свет — полусвет... Ладно, Киса и Киса. Киса приволокла какого-то парня, сказала, что это ее последнее приобретение, перспективный вполне кадр. Сказала, что подумывает насчет замужества. Хватит, сказала, нахлебалась свободы, пора, мол, и на покой. Только одна незадача — парень женат. Но это, сказала, ухмыляясь, Киса, дела поправимое. Говорила шепотом, на ухо Антону, чтобы, значит, ее дружок не услышал, и, вильнув бедром, ушла куда-то звонить.

Через пять минут пришла довольная, и опять же шепотом — с чего это Кисе вздумалось секретничать именно с ним, никогда они не были особыми друзьями, она чувствовала его отстраненно-брезгливое отношение и не вязалась с приятельством, а уж тем более с близким приятельством. Тогда Киса, разгоряченная выпивкой и присутствием нового ухажера, сообщила Антону, что только что звонила жене этого самого ее потенциального жениха.

— Катюша, говорю я ей, — хихикала Киса, — вот вы сидите себе дома, а того не знаете, что ваш муж проводит время в обществе потрясающей блондинки. Это я про себя, Антоша! Чем я не потрясающая блондинка!

* * *

Тогда Антон ощутил приступ настоящей тошноты, он оглядел всю компанию, лица, жесты, шуточки, громкий смех. Сама Киса, с ее кричащим макияжем и манерами капризной девочки, внушала ужас. Но ее ухажер, казалось бы, всем был доволен. Особенно как раз Кисой. Обществом "потрясающей" блондинки.

Вот тогда Антон и увидел Катю. Она подошла к их столику, постояла молча, посмотрела на пьяного мужа — Киса держала его руку в своей руке, голову положила на плечо. Картинка! Катя развернулась и ушла. Компания притихла. Киса крепче сжала руку "жениха" и подмигнула Антону — ну что, я выиграла?

Потом, ему говорили, Киса с этим парнем действительно жила какое-то время в ее огромной квартире на Горького, а потом Киса, подустав от семейной жизни, опять вернулась к прежним забавам. Что стало с тем парнем, Антон не знал, да и не интересовался. А тут вон, оказывается, какие дела.

— Вот вы и вспомнили, где мы виделись, — сказала Катя и встала. — Мне пора.

— Я провожу, — заспешил Антон.

Уговаривать ее остаться было бессмысленно. Что может быть общего у такой девушки с ним? Он проводил ее до дома — живет она, оказывается, совсем рядом, в двух кварталах. По дороге молчали, Антон, чувствуя неловкость, давно, кстати, забытую неловкость, обычно со всеми женщинами в разговоре он пускал в ход пару-тройку заезженных клише, пару-тройку банальных комплиментов... И все были довольны. А здесь он был троечником и прогульщиком, Катя смотрела на него — так ему казалось, во всяком случае, — как смотрела мать, когда он врал ей. Только и делал, что врал и оправдывался. Сейчас она уйдет, а он останется. Вот на этой дороге. Чтобы опять нырнуть в свою жизнь, где все привычно, знакомо. И где привычные знакомые слушают твое вранье и никто уже ничему не удивляется. И сам Антон думал, что и его самого ничто не может удивить.

Он вспомнил мать, их давнюю какую-то ссору, вспомнил, как мать тихо сказала ему:

— Самое главное, чего я желаю тебе, сынок, чтобы ты встретил человека, перед которым бы тебе стало по-настоящему стыдно.

Он стоял перед Катей и вспоминал эти материнские слова, усмехнулся: "Да, мамочка, все так и случилось, как ты хотела, я встретил человека, перед которым стыдно. За себя, за прошлое. Только этот человек сейчас уйдет и не вспомнит обо мне никогда в жизни". Грустно. Он стоял перед ней, готовясь промямлить какое-то тоскливое прощальное слово, может, благодарность. Понимал, что нужно идти, но ноги не несли.

Катя вдруг засмеялась:

— У вас очень вкусный чай, Антон. Я давно такой не пила, может, только в Питере, у вашей матушки.

— А хотите я всегда буду поить вас таким чаем? Когда вы придете? Вы придете завтра?

Метки:
baikalpress_id:  44 073