Моя дорогая Катя

Жила-была на свете Катя. Катя жила с бабушкой. Вообще-то у нее, как и у всех, были папа-мама, но там такая история приключилась... Сначала все в Катиной жизни было хорошо, просто замечательно все было — и косы мама плела дочке, собирая ее в детский сад, и капроновые банты в косы вплетала, и костюм Снегурочки к новогоднему утреннику обшивала мишурой, и сказки ей на ночь читала про гусей-лебедей и про царевен. А потом Катя в школу пошла, чтоб там пятерки получать, и вся ее распрекрасная жизнь закончилась.

Она, конечно, не сразу стала заканчиваться, а постепенно. Сначала мама перестала читать книжки, как Катя ее ни просила, мама говорила:

— Отстань, учи сама буквы и читай что хочешь.

То же самое и с бантами — не умеешь косы заплетать, тогда пойдем в парикмахерскую и обрежем эти косы. Ну какая, интересно, девочка откажется от кос — чудесных, тугих косичек? Понятно, никакая. Пришлось учиться — и насчет книжек, и насчет всего. Чтобы мама, значит, не расстраивалась и не кричала с расстройства. Они с папой тогда и начали кричать друг на друга. И главное — непонятно, от чего эти крики.

Бабушка, несмотря на то что была мамой Катиной мамы, всегда защищала папу, негромко, конечно, не при посторонних, а тихо — сама себе говорила, и только Катя ее слышала, про то, что дочка у нее без мозгов и такого мужика со свету сживает. Все было тогда непонятно и грустно. Какие там утренники — никаких праздников вообще, даже забыли однажды про Катин день рождения, только бабушка помнила: увела внучку к себе, и они тихо и молча пили чай с кексом. Кекс — еда совершенно непраздничная, его хорошо на большой перемене в школьном буфете есть, а чтоб в день рождения... Катя, конечно, жалела себя, но еще больше было жалко папу, и маму жалко. Неужели она не видит, как Катя любит ее, и папа любит маму, и бабушка? А зачем тогда кричать?

Там история крутилась вокруг какой-то женщины с папиной работы, с которой папа уже два раза ездил в командировки. Мама потом ходила к этой женщине домой и всем открыла глаза: и мужу этой женщины, и всем, даже соседям, уже не говоря про папиного начальника и всех его сослуживцев, она даже Катю привела на эту работу. Катя обрадовалась, хотела даже закричать радостно: "Посмотри, папа, это мы пришли тебя навестить!" Но, когда увидела папино лицо, поняла, что не надо было приходить, ему вообще неприятно, что они здесь, видеть их ему было неприятно, он на маму смотрел — Катя еще подумала, что, если бы на нее так кто-нибудь посмотрел, она бы умерла, просто умерла от стыда и ужаса. Потому что так смотрят посторонние, чужие вообще люди, чужие и нелюбящие, и папа — уже другой, не тот совсем ее родной папочка, который гладил ее по головке и приговаривал:

— Катя, моя дорогая Катя...

* * *

Когда папа ушел от мамы, Катя точно не знала, потому что тогда уже жила у бабушки . Она помнила только, как бабушка собирала ее одежду, и форму школьную, и игрушки, и учебники, еще что-то, одеяло, кажется. А мама смотрела в окно и курила, хотя раньше никогда не курила, сама морщилась от табачного дыма и презрительно кривилась, когда видела женщину с сигаретой. А сейчас этих сигарет была полная банка, эти банки стояли везде — на подоконнике, на столе, наполнялась одна банка, мама брала следующую.

Катя у бабушки ничего не спрашивала, понимала, что бабушка не знает ответов на те вопросы: зачем все это? Эти банки с окурками? Зачем у мамы такое лицо чужое? И где папа?

Он, правда, пришел один раз, Катя делала уроки и не сразу его услышала, потому что на кухне громко играло радио, стука в дверь не было слышно, а звонок не работал. Увидела уже у самого стола, он говорил непонятно, и Катя отвечала, что понимает. Что понимает? Он говорил: ты уже большая, все понимаешь. И Катя кивала: да-да, я все понимаю. Говорила, потому что видела — он хочет, чтобы она кивала вот так, его это утешает, что ли, успокаивает. Только не смотрел ей в глаза, и она не могла смотреть, а потом, уже уходя, сказал, обернувшись:

— Моя дорогая Катя... — хотел что-то добавить, но не смог, а может, не захотел или вообще не сумел.

Вот так они с бабушкой и зажили вдвоем, потому что бабушка сказала, что пока пусть так, потому что Катина мама болеет. Катя видела, что все правда, просто болезни бывают разные — у кого-то кашель и сопли, и врач приходит температуру мерить и горло смотреть серебряной ложкой. Долго перед этим руки моет, а рядом стоит бабушка с чистым полотенцем в руках, а на тумбочке рядом с кроватью — стакан воды под блюдечком, а на блюдечке таблетки — одна, еще одна и половинка. А есть покупают что хочешь — хоть халву, хоть конфеты. Но, странное дело, совсем не хочешь сладкого, пить только бесконечно, залпом почти целый стакан.

* * *

Есть и другие болезни — когда приходит тетя Валя из второго подъезда и ставит уколы , бабушка Катю выпроваживает из комнаты, и потом долго и остро пахнет противными лекарствами. А у мамы тоже болезнь. Такая... от нервов. Поэтому лучше к ней пока не ходить, не расстраивать ее. Катя еще думала: чем она может расстроить маму? Чем? Но не будешь же бабушке об этом говорить. Чтоб бабушка тоже не расстраивалась и чтоб не приходила тетя Валя из второго подъезда.

Такая вот, собственно, была жизнь, к которой обе — и Катя, и бабушка — привыкли. Мама Катина поправилась, вышла замуж, и у нее родился сынок. Катя очень хотела опять жить с мамой, кормить братика из бутылочки с соской и катать его во дворе в колясочке, но сразу поняла, что нельзя. Неопределенное слово — пока, пока нельзя. Может быть, потом, позже, но позже все не наступало. Катя все реже и реже виделась с мамой. Она сама приходила к ним, но не часто, и запирались они с бабушкой на кухне, и там, Катя слышала, бабушка гневно и шепотом выговаривала что-то Катиной маме. И Катина мама оправдывалась тоже шепотом, и еще про деньги говорили, а потом Катина мама с красным лицом выходила из кухни и тотчас спешила в прихожую, спешила надеть свои синие босоножки и сумочку взять, смотреть в зеркало тоже спешила, поправлять мизинцем потекшую тушь под глазами. И уходила.

А бабушка затевала потом "громкую" уборку — гремела тазами, шваброй, кастрюлями. А потом они с Катей играли в лото или бабушка учила ее вязать одежду для кукол.

И все было правильно, потому что после школы Катя в институт не пошла, почему-то вообще не думала про институт, а думала так: закончу школу и пойду работать. Вот и пошла работать в ателье, где и шила, и вязала, и красивые аппликации из цветов научилась делать. Сидит себе тихая, неприметная девушка в самом уголке, а в руках ее распускаются волшебные цветы. Конечно, все восхищались и восклицали в восторге, что это такая красота, прямо музей, а хозяйка, приняв работу, умиленно шептала:

— Катя, дорогая Катя...

Но Катя, хоть и сидит себе в уголке с рукоделием, хоть и тихо сидит, чему-то своему улыбается, ее и любили за эту тихую улыбчивость, приветливость, да и что там — безотказность.

Когда на пороге их ателье появился Костя, странный парень с ворохом одежды, которая требовала починки, никто из портних не кинулся пришивать оторванные пуговицы и чинить заклинившие молнии, у всех была срочная работа, и браться за эту мелочевку никому не хотелось. Но парень так искренне расстроился, что Катя взялась помочь. Вот такая была встреча.

Подумаешь, скажет кто-нибудь, начало романа на бытовой почве! Да откуда нам знать, кого и при каких обстоятельствах смешливый ангел подтолкнет в спину, откуда было знать самому Косте, что девушка из ателье — та самая, предназначенная судьбой?

Но люди такие упрямые и часто глухие и слепые — не видят дальше собственного носа, не слышат серебряных колокольчиков. Что-то в Костиной жизни определенно происходило, если он не сразу обратил внимания на Катю. Происходила работа, конечно, еще встречи с развеселыми хохотушками, легко с ними встречалось, легко расставалось, необременительно, имена только как бы не перепутать — где Надя, а где Вера. Почему-то в голову не приходило ни одну из них попросить пришить к рубахе пуговицу. Вот пиццу разогреть — это да, в микроволновке, с превеликим нашим удовольствием. Еще такая девушка может красиво стол накрыть, ну, там, фрукты, вино, свечи опять же, чтоб побольше романтики. Самого Костю мутило и от вина, и от приторных апельсинов, и до конфеток-пирожных он был не большой охотник, но девушки по одной схеме действовали — не напрягаясь и Костю не напрягая. Конечно, ему не хотелось думать о том, что же такое чувствует эта Надя или эта Вера, что заставляет их пускаться в глупейшие отношения. Отношения без продолжения. Но обид вроде никто не высказывал, в трубку не рыдал, под окнами не простаивал, не вязался, не ныл. Так что все добровольно, и никто не в обиде.

* * *

Но в душе копилась какая-то тоска, странное презрение к самому себе, когда рука уже тянулась к трубке, чтоб завязать легкий разговорец ни о чем .

— Ты как? А ты как? А что вечером делаешь? А может... А почему бы и нет?

И уже заслышав звонок в прихожей, нетерпеливый звонок, трусливо хотелось затаиться, затихнуть, замереть, поваляться лучше с книжкой, попялиться в ящик или закатить гигантскую холостяцкую яичницу — на одного.

А Катя была... Ну, там, ручками-ножками Костю не удивишь, уловками этими женскими — тоже. Тряпки, духи... Глупости...

Прошло, наверное, больше месяца, как Костя получил из рук девушки Кати отутюженную и отреставрированную одежду — все стопкой, прямо новехонькое. И вот он ходил в этих своих одежках, ходил, ходил и маялся, натурально маялся, а потом... А потом Костя — и откуда только взялось умение! — взял ножнички, аккуратно спорол пару пуговиц с одной рубахи и еще пару с другой, и карман пиджака отодрал, и еще — вот умора! — свитерок свой по шву распорол. Прямо не Костя — мистер Оригинальность. И принес все это эксклюзивное добро Кате. И Катя улыбнулась своей замечательной улыбкой!

А Костя стоял и чувствовал крепкие ладошки ангела, который его, упрямого дурака, подталкивает в спину навстречу судьбе.

Когда у их сына спрашивают, как зовут его маму, сынок кричит громко:

— Мою маму зовут Моя Дорогая Катя!

Метки:
baikalpress_id:  4 767