Сиреневые ирисы

Другу Саше подвернувшийся Роман был очень кстати , тем более при бабле.

- У меня с деньгами сегодня не очень, - промямлил друг Саша, маявшийся обычным субботним бездельем.

- Угощаю, - как можно шире улыбнулся Роман.

Саша оживился. Хватал пакеты с едой, суетливо бегал за хлебом и сигаретами. Наконец сели. И первый глоток неспешно, и картошка дымится, политая сметанкой, а потом и черед рыбки, и по второй, и сигаретку тогда - блаженно откинувшись на спинку кресла.

- Ром, вот чего спросить хочу, только без обид. А ты почему с Алкой развелся? Вы ведь со школы за ручку ходили, только вдвоем?

- А ты чего развелся? - через паузу ответил Роман.

Помолчали, думая каждый о своем.

И правда, почему? Почему - такая любовь, с девятого класса, из армии ждала, сына родила? Почему? "По кочану", - сам себе ответил глупой тинейджерской шуткой.

Алка, великолепная троечница, поразила его тем, чем и должна поражать девушка, - красотой! То есть ему так казалось, что красивей ее на всем свете не сыскать. Хотя, конечно, обычная - косы, веснушки, мини-юбка. А Ромочка - отличник, спортсмен, победитель олимпиад, городских и районных, гордость школы. Когда отец узнал, что на вступительные экзамены Рома просто не пошел, а уехал с Алкой на турбазу, то пришел в ярость. Мать бегала по знакомым, умоляла помочь, совала кому-то какие-то деньги, а Рома тупо и блаженно улыбался - влюблен и счастлив, потому что Алка сказала, что... тоже любит... и что это навсегда. Отец хватался за ремень, но Рома слушал его вопли как через стекло иллюминатора, отгороженный от всего мира, а в его мире есть только один звук - звук голоса его Аллочки. Мать плакала, просила пожалеть ее и отца, не гробить свою жизнь, попробовать поступить на вечернее, заочное, а потом они с отцом что-нибудь придумают, но Рома жил как будто бы с ними, говорил "Доброе утро, мама", "Доброе утро, папа", садился завтракать, иногда по рассеянности съедал весь хлеб из хлебницы или, наоборот, застывал над чашкой чая, помешивая уже давно растворенный сахар, догадываясь только по артикуляции губ матери, чего же она все-таки хочет.

Его, конечно же, загребли в армию, он отважно принял решение - иду служить, как все нормальные мужики, Алка причитала: как же я, ты меня забудешь, бросишь, разлюбишь. А из радиоприемника неслось: "Ты меня никогда не забудешь... Ты меня никогда не увидишь..." Так все по-взрослому! И письма, каждый день письма. Стихи вот начал писать, она в ответ тоже стихи, не свои, конечно, а переписанные из поэтических сборников, из библиотеки или у подружек брала томики поэзии. А еще училась - написала застенчиво, что пошла на подготовительные курсы, и через год поступила! В институт! Сама! Ромка радовался, как будто сам после длинной череды оценок "удовлетворительно" вырвался вперед к хорошистам. Писал ей, что это настоящая победа и впереди - настоящая интересная жизнь, он вернется и тоже поступит, ведь образование - не только для родителей.

И письма, письма, письма...

* * *

Он вернулся и параллельно с вступительными экзаменами они отнесли заявление в загс, мать его на фоне радостных событий - возвращения сына и его поступления в институт - сообщение о предстоящей женитьбе приняла спокойно. Жить они стали у его родителей. Но хоть и было там целых три комнаты, толклись все же по утрам перед дверью ванной, и завтракать приходилось по очереди. Алка дергалась, видя поджатые губы свекрови, которой Алка казалась, естественно, бестолковой хозяйкой - то суп у нее убежит, то картошка переварится. Алка жаловалась Роме, придумывала свои обиды и млела от счастья в его объятиях. В общем, счастье, конечно.

- Рома! Я, кажется, беременная!

И пока Рома скачет от радости козлом, Алла несет полную околесицу - что "не вовремя, что учеба еще и у него, и у нее, и вообще еще для себя не пожили". Роман оторопел, пробовал свести все на шутку. Алка плакала. Так и проплакала все девять месяцев, четко отделяя его - это, значит, их ребенка - от себя. Смотрела на себя в зеркало с презрением и жалостью - раздулась, как лягушка, ни фигуры потом, ни кожи, ни рожи, волосы выпадают, как у старухи, ногти ломаются. Рома слушал ее причитания со смешанным чувством вины - что он натворил! - и подкрадывающегося чувства неприязни к женщине, которой дороже не было еще вчера. Но он успокаивал себя, что это временно, что скоро пройдет такое умопомрачение, потом все наладится и все будет как у всех - любимый сынок научит его Алку правильным и нужным словам. Что будет сын, Рома не сомневался.

Сын и родился, Никита. Родители к тому времени разменяли квартиру, умудрились выкроить им "двушку", сами уехали в однокомнатную. К выписке из роддома квартира была отремонтирована, приданое куплено, все необходимое: и кроватка, и коляска, и ванночка, и куча игрушек, и одежда на два года вперед, даже книжки - стопкой.

Роман учился и работал - дворником, отсыпался уже на лекциях после бессонных ночей над кроватью сына, и на молочную кухню он гонял, потом за метлу, потом сменить Алку, которая бежала на учебу. Ну что еще? Ну, болел ребенок, ну, с няньками не везло, попадались какие-то сплошь пьющие, потом все-таки мать его ушла на пенсию, с сожалением бросив проектный институт, где был и любимый коллектив, в котором столько лет, и любимая работа. Но ребенок - это главное, решили в Роминой семье, ведь ребятам еще учиться.

Но все равно - здорово! Алкина дурь еще высмеивалась, ее капризы не раздражали, смешили. Да и у самого - сил-то! На десятерых хватит! А если еще ребеночка, Алла? Алка только крутила пальцем у виска - совсем сдурел! Но у него хватало еще и молодости, и веселья сводить все на шутку, смеяться над "загогулинами" Алкиного характера, ее смешными причудами, занудством. Правда, был один случай...

* * *

Звонок в дверь раздался в девять часов воскресного утра . Они сидели на кухне и с умилением кормили Никиту кашей, мальчик этой кашей плевался, а родители и не сердились даже, а, наоборот, заливались от смеха, у Аллы в то утро случился приступ хорошего настроения, когда все вокруг радовало. И вдруг этот звонок. На пороге стояли два Ромкиных армейских друга - в Иркутск в командировку, братан! Вот к тебе завернули повидаться! Как же обрадовался Рома! И в магазин поспешил, но его остановили - все с собой! Только не было никакой пьянки, как потом со слезами жаловалась Алла Роминой матери, все нормально было - даже по хозяйству парни помогли, Алка собиралась ковры трясти, так они вытряхнули и паласы с пола, и два коврика заодно со стенок стащили, выбили от пыли так, что хоть спи на них! Но Алку как подменили, она, схватив ребенка, убежала "гулять" - и чтоб, когда они с Никитой вернутся, здесь и духу не было этих забулдыг! Какие забулдыги? Нормальные парни, ну, выпили бутылочку за встречу. Армейские друзья все поняли, быстро свернули беседу, вспомнили про срочные дела и засобирались. А напоследок - ты держись, Ромка! Жуть... Собственная жена устроила такой прием, от стыда сгореть. Это так Рома принял своих товарищей...

Такое было воспоминание. Противное и стыдное. Будто в чем виноват, будто пьет, не просыхает.

А потом стало не до воспоминаний, потому что умер отец - инфаркт. Мать держалась нормально, чтоб проводить достойно, чтоб девять дней и сороковины... А потом слегла и долго болела, лежала в темной комнате, и ничего ей не хотелось, брала себя в руки, только когда Рома Никиту приводил, общение с внуком оживляло ее. Иногда, думая о тех днях, стараясь реже, конечно, потому что боль утраты хоть и стала не такой острой, но наполняла сердце привычной печалью, Роман совсем не помнит Алку в то скорбное время - кажется, она вообще тогда уехала к своей матери. Странно, ничего он не помнит.

А потом пошла работа, потом пошли деньги, хорошие, кстати, очень хорошие. Деньги - это хороший заменитель чувств, когда нет радости от того, что рядом дорогой и нужный тебе человек. На деньги тогда можно многое купить - например, еду в ресторане, если жене уж совсем в лом гробиться у плиты; на деньги можно купить хорошую стиральную машину, чтоб не возиться со стиркой этих паршивых рубашек - каждый день чистую! Тряпки можно купить, отдых у моря, чтоб подружкам потом рассказать, что "в этом году в Сочи погода совсем неважная, не то что в прошлом". И, кстати, машину - как средство передвижения жены на работу и с работы. Такая необходимая, оказывается, вещь - машина. Всегда можно сказать, что пошел в гараж. Алка вдогонку кричала, что она думает по этому поводу, но ее сварливость стала уже привычной, он научился откупаться. А потом научился врать.

* * *

Первый раз он изменил жене от любопытства , даже куражу особого не было, противно, но деваха попалась понимающая, не вязалась потом с продолжением знакомства и встреч. Роман выдохнул: получилось однажды, значит, нет в том никакого особенного греха, раз нет чувства вины - Алка же ничего не узнала, не заметила, не почувствовала, а еще говорят, что бабы соперницу за версту чуют. Но это, судя по всему, бабы, которые любят тебя. Роман давно уже понял, что первое детское чувство у Алки улетело, выветрилось, осталась привычка, привычка воспитывать его и требовать денег. Он подыгрывал, изображал подкаблучника, скорее от равнодушия, от вечной своей неконфликтности. Брак распадался на глазах. Что их еще связывало? Ну, само собой, Никита, рутинные дела, рутинные обязанности - вроде того, что весной надо садить картошку, летом делать ремонт, осенью картошку выкапывать. Чтобы потом есть эту "свою" картошку, радуясь хорошему урожаю и тому, что у них своя - в подполье, в гараже, а на рынке цены кусаются. А потом по весне, оставив на семена, раздавать эту картошку знакомым, тайком от Алки, которая, кстати, с каждым годом и ростом их благосостояния помешалась на том, что надо экономить. На чем экономить? На ее тряпках? На ее летних поездках?

После одного такого летнего отпуска Алка, спокойно, кстати, что на нее совсем было и непохоже, попросила развода. Роман, хоть и понимал, что это всего лишь бумажная констатация факта, сам развод - как он есть - уже прервал их отношения, никаких отношений, чужие люди, чужая женщина, которую он всем раздражает, вдруг задергался, раскричался, начался скандал. Так они с неделю кричали, скандалили, обвиняли и упрекали друг друга, потом Роман выдохся, устал.

Развели их тихо, по обоюдному согласию. Квартиру он оставил жене с сыном, сам пару лет жил на съемной, потом повезло, очень неплохо смог взять кредит - и теперь у него есть дом. Просто все, конечно, холостяцкая берлога, где только и пить пиво с мужиками, но сойдет и так. Но надо было бы заняться благоустройством, потому хотя бы, что сын последнее время зачастил, иногда вообще намекает, что хотел бы остаться и пожить у отца какое-то время. Как живет его бывшая жена, Роман у Никиты не допытывался - и самому, кстати, неинтересно, и чтоб самого Никиту не ставить в двусмысленное положение: получается, что мальчик доносит, что ли, на мать. Наоборот, с подчеркнутым уважением - Алла сказала, значит, так и будет.

Такие вот были грустные мысли у него, когда решил пройтись, подышать, выветрить скуку вчерашнего пивного вечера с нужным ему сто лет "другом" Сашей. Захотелось молока - чтоб пить, пить его из кружки, чтоб потом налить новую, и с белой хрустящей булкой. Знакомая продавщица кивнула ему приветливо. Роман собирал провизию в пакет, посмотрел на знакомую продавщицу. На груди девушки был приколот пластмассовый значок с ее именем "Дарья", магазин был из новых, отремонтированных, "культурных". Увидел глаза девушки, имя которой соизволил узнать только сейчас. Помялся и вдруг, неожиданно для себя, жутко стесняясь, промямлил:

- Даша, а вы во сколько работу заканчиваете?

Вечером они пошли в кино - он сто лет не был в кино, на следующий день пили чай с тортом в кафе - он сто лет не был в кафе и сто лет не ел торта, через неделю он подарил ей цветы. Когда он девушкам дарил цветы? Нет, чтоб не по обязаловке, на Восьмое марта, а вот так - потому что нежная девушка и цветы ей надо дарить нежные, как эти ирисы.

Тогда, кстати, и спросил, краснея и злясь на себя:

- Даша, а у вас есть кто-нибудь?

- У меня есть вы.

Спокойно ответила, без улыбки, без кокетливых ужимок. Он вдруг успокоился сам, перевел дыхание. Поверил. И в благодарном, забытом порыве сжал ее руку с букетиком сиреневых ирисов.

Загрузка...