Требуется ремонт

Оля сидит на диване и под несмолкаемый стук молотка и визг дрели за стеной думает: а может, и ей пора? Ну, насчет ремонта. Вон сосед как старается, только с работы — и хвать инструмент! А жена его, видно, по кухне, по кухне старается, пироги ему, сердешному, борщи ведерными кастрюлями... Картинка рисовалась идиллическая и противная. Потому как жила она в этой квартире пять, нет, шесть лет, а насчет ремонта у самой руки не доходили. А Толик? А что Толик-то, что Толик? Очень это Толику надо — кистью с краской махать и обои в магазинах выбирать, никому это не надо. А самой Оле? Дом-то ее?

Ну, во-первых, некогда — это раз, потому что и учеба, и работа, потом, кстати, Толик. Сначала — кстати, потом — совсем некстати. Ему ведь вообще все по фигу было с самого начала, интересы такие — сам выбираю, и ко мне никто не вяжется.
Простой вопрос, например, вечером:

— А ты что так поздно?

— Да... В кино ходил.

— Как в кино?!

— Ну да, еду мимо «Баргузина», смотрю, фильм классный, вот и пошел...

И что ему скажешь? Что надо предупреждать, когда задерживаешься? Чтобы Оля, значит, не волновалась? Типа — заботливая мамочка?

Он тогда вообще глаза вытаращил:

— Не понял... Я что, каждый шаг теперь должен тебе докладывать? Ты что, меня пасти будешь? — и в голосе уже угроза.

Ну и как ответить на такой вопрос? Как?

И насчет ужинов-обедов тоже — никаких разносолов, скучнел сразу, если Оля разводила стряпню, самой ведь тоже хотелось повозиться на кухне, поиграть в дом.

Что-нибудь сочинить, украсить, подать. А почему бы и нет — нарядное вкусное блюдо. А Толик зайдет на кухню, постоит так в дверях минуту, смотрит с удивлением — будто первый раз видит, спросит по-детски:

— И охота тебе возиться?

Оля в ответ — что? Сказать, что, представь себе, охота. Не только себе, тебе ведь тоже, дурак!

Так и жили, такой странной жизнью. Когда Оля очень осторожно выпытывает девушек на работе, чем и как они кормят своих мужей, друзей и бой-френдов, девушки в голос, перебивая друг друга, выкладывают такое количество этой самой еды. И особенно разнообразие. Получается, что у Оли какой-то нетипичный случай — вроде подругиного Гарри.
Про Толика Оля сама себе говорила, что это у нее такая любовь. Просто в людях надо искать хорошее, достоинства надо искать и принимать человека вот таким — какой есть.

* * *

А вот Толик какой? Умный, добрый, веселый? Да, да, веселый. Не в смысле рассмешить, а в смысле — самому посмеяться, значит, смешливый? Вообще-то анекдот любой дурак в компании расскажет, память надо только иметь особую, чтоб ввернуть к случаю, — тогда и прослывешь остроумцем. Сама Оля ничего такого не запоминает, как ни старается, даже шутку чужую повторить не сумеет, потому что ей кажется, что в пересказе весь юмор улетучивается. Ладно, не любит Толик анекдотов, а вот комедии по ящику — запросто, и кассеты сумками таскает, и боевики тоже. Завалиться на диван — и все выходные: один фильм, второй, пятый. Оля сначала подсаживалась рядом, угодливо, как ей казалось, подхихикивала, чтобы Толику сделать приятное, чтобы он видел — вот она с ним, разделяет, значится, его интересы и пристрастия. А потом поняла, что это сидение рядом совсем и необязательно, Толику и так хорошо, и комфортно, и славненько. Пощелкивает свои орешки из пакетика или там чипсы какие, сам же и выходит за ними в ближайшую лавку, какой-нибудь еще газировки — и хорошо ему.

А Оля слоняется по маршруту: кухня — ванная. Только там ведь особенно не развернешься.

Иногда он отрывался от ящика и говорил:

— Пошли гулять.

Они шли гулять, и тогда выяснялось, что Толик много знает о городе, его архитектуре, истории, увлеченно рассказывал, а Оля слушала и думала — вот оно, настоящее счастье. Умный, глаза горят.

За те два года, что они вместе жили, Оля, по врожденному умению многих женщин не то что притворяться, но приспосабливаться, научилась жить такой жизнью. Когда, например, они говорили, если только ему хотелось поговорить и было настроение, а если настроения не было, он морщился, как от фальшивой ноты, и Оля мгновенно замолкала, научилась заниматься своими делами на территории кухня — ванная. Квартира-то крошечная, не развернуться. Толик сидел за компьютером. И разговоров не было о том, что самой Оле тоже было бы неплохо и позаниматься, да просто иногда и поиграть в незатейливую компьютерную игрушку.

* * *

Вопросов она себе не задавала — кто он такой, Толик, ну правда, кто? Зачем она ему? Ни слова ведь о любви или... (здесь Оля вздыхала) о том, чтобы пойти в загс. Ну и что? Любая девушка хочет и платье красивое, и фата чтобы была, ну ладно, не фата, веночек из цветов. И марш Мендельсона праздничный хочет. Вообще-то любая и ребеночка хочет.

Но разговоров на эту тему Толик не заводил, а сама Оля стеснялась, получалось, что она вроде навязывается, правильнее ведь, когда мужчина и руку там, и сердце, и еще — я хочу, чтобы у нашей дочки были глаза, как у тебя, или — сына назовем Максим!

Потом Оля узнала, что Максим уже у Толика был, ну не Максим, конечно, а Виктор, и что с женой они временно не живут, потому что... А почему?

Знакомая, сообщившая эти новости, сама мялась в предположениях, получалось, что Толик ушел от жены не из-за каких-то там измен, что было бы понятно — кто-то кому-то наставил рога, простить не могут, расходятся, а вроде там что-то принципиальное — не сошлись характерами. Оля, узнав новости, крепилась неделю, а потом не выдержала и полезла с вопросами к самому Толику, момент был выбран неудачный, Толик кашлял, простуда, насморк — еще и говорить? Он посмотрел на Олю странным взглядом, без раздражения, усмехнулся и сказал, что на эту тему говорить ни с кем не собирается и обсуждать свою семью ни с кем не будет. Так и сказал — ни с кем, словно перед ним не Оля, а посторонние люди на остановке или в очереди за хлебом.

Вот так, собственно, все и кончилось — все эти прогулки, и история кончилась, и архитектура. Оля шла каждый день с работы и ждала, что вот он сейчас ей скажет, что уходит. Так и случилось. Сидел, смотрел ящик, хрустел своими чипсами. Потом закончился фильм, он встал и методично собрал немногочисленные вещи — какие-то книжки, пару свитеров и, разумеется, кассеты, которые нужно было вернуть в прокат.
На пороге улыбнулся и сказал (Оля не расслышала): чуть ли не будь то ли здорова, то ли счастлива. И — пока! Пока-пока.
А Оля осталась в полном недоумении, потому что, правда, это что было? Не хотелось ведь самой себе признаваться, что, когда он спросил у нее: «Я поживу у тебя?» — ясно же было, что ему просто надо где-то перекантоваться, чтобы собраться с мыслями, подумать о настоящем, прошлом и будущем, а Оля случайно подвернулась. Она ведь не возражала? Только мечтала о своем, о девичьем, грезила. Но в таких случаях все говорят: я тебе разве что-нибудь обещал? Жили и жили. А то, что Оля чего-то себе нафантазировала, то это ведь Олины проблемы, правда? Ну и что, что плакать хочется от обиды и чувство, что ее просто-напросто использовали. Обманули? Нет, никто никого не обманывал, потому что вслух ведь никто не говорил — ни словечка не было произнесено про любовь, и верность, и чтоб в горе и несчастии, и умереть в один день.

И Оля, чтоб не свихнуться совсем, сказала себе: ладно, забыли, с кем не бывает.

Подружке своей, правда, длиннющее письмо, писала, а сама плакала, переживала будто по новой, страдала практически. И странное дело, когда уже в конце подписалась: Оля, дескать, лети с приветом, вернись с ответом, или нет, жду ответа, как соловей лета, как снегурка — зимы, как цыган — стакан вина с буфета. И поставила точку. И поняла, что вся эта странная и дурацкая история — в прошлом. И чего тогда рыдать?
Людей-то вокруг вон сколько, и не все сволочи. Очень хорошие люди встречаются, улыбки у них хорошие, глаза смотрят с теплотой. Есть же? Вон тот парень хотя бы, Оля встречает его на остановке каждое утро, он над ней однажды зонтик открыл, неожиданно хлынуло с неба, Олю врасплох, а он улыбается и зонт держит над ее головой. Оля засмущалась: что вы, что вы, не беспокойтесь. Такая деликатная, вежливая, просто иногда даже дикая Оля. Но с тех пор они даже чем-то вроде кивков обменивались, Оля стесняется, конечно, глаза отводит, чтоб первой, значит, не соваться со своим «здрасьте», а парень улыбается. Потом его улыбку вспомнишь среди дня — и понимаешь, что будет еще и на нашей улице праздник.

* * *

Однажды Оля зашла в квартиру, посмотрела на свой дом словно посторонними глазами и ужаснулась — вот как она до сих пор живет среди этого кошмара, этих обшарпанных обоев, с дурацкими занавесками на окнах, пьет чай из скучных чашек, а цветы? Когда в ее доме последний раз были цветы? Только гвоздики, которые дарят на работе к Восьмому марта?

И начался великий шопинг! Оля носилась как угорелая по магазинам, ежедневно, приходя с работы, тащила на мусорку коробки и пакеты со старой одеждой, придирчиво перебрала каждую мелочь в доме — вдруг захотелось всего нового и только красивого. Прочь выцветшие, в дурацкий цветочек шторы, прочь посеревшую от стирок тюль! Эти жуткие вилки-ложки, фу, гнутые, из какой Армии спасения эти халатики и сиротский пластмассовый стаканчик под зубную пасту в ванной!

И ремонт! Чтоб закрасить, забелить, заклеить все прошлое, все его ошибки, обиды и глупые страхи. Прочь, вон из дома, из сердца, из памяти вон. Могут же люди — как ее сосед за стенкой — методично править жизнь, украшать ее, делать удобнее жилье. Молоток — стук-стук, дрель — жз-жз-ж, но эти звуки уже не раздражали, а наоборот — веселили. И я могу так же, и у меня будет все чисто, светло, хорошо и по-новому! Только вот полки новые как бы прибить, ломала голову Оля.
И вдруг ее осенило — сосед! В конце концов, вдруг он окажется добрым человеком, и если сам не поможет, то посоветует, куда обратиться. Оля накинула куртку и побежала в соседний подъезд, сосед хоть и за стенкой, да вот квартира не на площадке рядом.

Из-за двери был слышен знакомый веселый перестук, Оля решительно позвонила, а когда открылась дверь, на пороге стоял... тот самый парень, с которым Оля встречалась на остановке.

— Ну вот, — сказал он, — наконец-то и вы!

А дальше в жизни этих людей была только одна проблема: прорубить поскорее дверь между квартирами — в их общий дом.

Загрузка...