Бедные люди

Гости собирались уже расходиться, но, поддавшись уговорам милейшей Ирины Львовны, остались выпить по очередной чашке чая. Гости, пять женщин ослепительной, как говорила Ирина Львовна, наружности, приходились подругами, кто со школы еще, кто с института, дочке Ирины Львовны Алки, проживающей в настоящее время в городе-герое Москве, столице, соответственно, нашей необъятной все еще Родины.

Алка, на взгляд многих завистливых, удачно вышла в свое время замуж за Юрасика, мужчину не то что видного, но представительного, если не наружностью, то имеющимся в то время хорошо кормившим бизнесом. Бизнес, конечно же, гикнулся, а за ним и отношения Алки и Юрасика.

История получилась, конечно, некрасивая, по Иркутску поползли слухи, что Юрасик бросил Алку прямо посреди незнакомого города, без копейки денег, с ребенком от первого Алкиного брака на шее, практически на дороге, без средств к существованию.

Юрасик снова женился, но с молодой в Москве не ужился: стали доставать новые родственники, которые практически Юрасиковы ровесники, эти вновь приобретенные тещенька с тестем. И захотелось Юрасику вместе с молодой женой свалить из столицы, подальше от родни и от образовавшихся в бизнесе проблем.

Короче, Алка (сохранили дружеские отношения) натолкнула Юрасика на мысль про побег в другой город, Юрасик все это передал молодой, молодая тут же загорелась насчет перемен, собрались — какие-то они все легкие на подъем.

Хотя что терять молодой, кроме опостылевшего родительского диктата, даже вот так интересно: как это они проворонили, что их дочка встречается с мужиком вдвое старше себя — раз, женатым, и не по одному разу,— два, дети — три. Или все-таки — раз? Ну а пресловутая эта московская прописка? Или вообще вопрос — кто ответит? На что будут жить влюбленные? Почему-то все-таки встреча произошла, и влюбленные соединились, сплясав свою джигу, свое болеро, свое аргентинское танго на Алкиных костях. Но здесь свой бумеранг и своя последовательность событий: Алка же тоже свой танец — прямо по живому, ведь к моменту встречи ее с Юрасиком у нее имелся вполне законный муж Арканя, от которого и произошел на свет чудный Павлик. И Павлик тоже плакал по ночам:

— Хочу к папе.

И Юрасиков сын, к тому времени подросток, не плакал, конечно, хотя если никто не видел, то это и ничего не значит, он тогда ведь тоже страдал, а его мать звонила Юрасику, практически умоляла женщина, даже однажды пришла к нему на мероприятие, названное совет директоров, и посреди этого совета она, такая растерзанная невзгодами, одетая как-то вообще во что попало, и некрашеные, уже и седые волосы лохмами, а за ней секретарша с воплями:

— Куда вы, женщина, здесь важное совещание!

* * *

Она, эта жена, старая и некрасивая, Любой звать, плачет, плачет, все лицо красное, нос распух, ей уже просто физически плохо настолько, что пора скорую вызывать, натуральную скорую с врачами в белых крахмальных халатах, с чемоданчиками, с лекарствами. Эта Люба не говорит уже, воет, животным воем, хрипом, пальцы рук обветренные, короткие, ногти в заусеницах, коленки эти толстые в каких-то растянутых рейтузах синих, ей неудобно сидеть на низком диване, такие диваны только для породистых, искусственно выведенных секретарш предусмотрены с их пружинистыми, как волейбольные мячики, задницами. А куда на такой диван этой тетке. Юрасик даже милосердно поднял, пересадил ее на стул и все отпаивал из всех подряд чашек, оставшихся от директоров, вперемешку, чей-то чай с сахаром, чей-то кофе с молоком, минералка, какой-то коньяк нашелся еще. Тут Люба этого коньяка хлебнула, в себя пришла, как после обморока, чуть ли не спросила Юрасика, обведя глазами помещение:

— Где я? Юра, где я?

Юру этого своего она, значит, помнила, по глазам было видно.

А потом и вышла за дверь, медленно шаркая ногами и волоча за собой в руке платок по полу. Юрасик семенил рядом и шептал, что он зайдет обязательно, вот нынче вечером и зайдет, хотя нет, сегодня не может, может завтра или, в крайнем случае, в конце недели.

А друзья-директора сидели уже в другом помещении, таком же удобном и просторном, с такими же креслами и диванами, и секретарша, уже другая, черненькая, носила им чашки с кофе, с чаем. Директора пили свой чай, свой кофе, курили свои сигареты и сигариллы с вишневым ароматом и сокрушались, что вот бывает, если женщина перестает за собой следить, вспоминали Юрасикову жену Любу, тогда еще студентку училища искусств, какая она была... Такая! Что ее в Дом моделей звали, а она пошла туда, но не манекенщицей, а художником, потому что мало того что красота, а вот еще и характер, и еще талант. Кто-то из директоров, попыхивая сигареткой, высказал предположение, что, может, она пьет. И все дружно и скорбно помолчали, потом кто-то вспомнил, что нет, не пьет, а вроде болеет, что ли, и вроде даже не психическое — а что? Кажется, сердце или астма, никто точно не помнил. Но все равно, следить за собой надо же. Вон посмотришь на некоторых — ни кожи ни рожи, так все равно барахтаются, сопротивляются, зарядочку по утрам, диетку, тряпочки какие надо, в тему, маникюрчик, причесочка, каблучки, улыбка позадорнее. Ну и кто выиграет?

* * *

Тут, конечно же , вошла секретарша и, мягко ступая хорошо и дорого полированными ногами по мягчайшему паласу, одарила каждого из знатоков освеженной у проверенного дантиста улыбкой, грациозно взмахивая дорогим, согласно регламенту — ничего лишнего, маникюром: лак персиковый, средней длины, никаких, упаси Боже, накладных вульгарных ногтей:

—- Еще чаю, господа? Или кофе?

Господа, забыв давешний казус с Юрасиком, разулыбались.

Про то, что ни к какой Любе Юрасик не пошел ни в тот день, ни в следующий, ни через неделю, это понятно. Люба его больше не беспокоила, в истерические обмороки не кидалась и помочь с сыном не умоляла.

Юрасик лепетал, правда, больше, конечно, по пьянке, что настоящие мужчины должны выковывать свой характер в трудностях — вон, сам Юрасик без гроша в кармане приехал в Москву, поступил сам, без всякого блата в университет, ночами подрабатывал. Песня всем известная: про то, как все, каждый, любой студент что Москвы, что Питера, что Пензы разгружал вагоны. Юрасик во время своих этих монологов не произносил, конечно, имени своего сына, но и так было ясно, что он имеет в виду и кого. Типа — пример для подражания.

Алкин сынок Павлик тоже под ногами не болтался, потому что предусмотрительная Алка вовремя свезла мальчика к бабушке, ненадолго, говорила, конечно, пока все устроится. Тем более что Ирина Львовна не возражала, а еще горячее жалела тихого своего внука.

Вот такие, значит, были дела и взаимоотношения у этих странных людей: переплелись — не разорвать. Все, все связаны обещаниями, надеждами, слезами, обидами, долгами, печальным прошлым и смутным будущим.

Например, Арканя, бывший Алкин муж, при том, что ездил к Ирине Львовне навещать Павлика, он же еще и к Ирине Львовне персонально ездил, несмотря на то что сам уже успел жениться и народить девочку Кристину. Он прямо с этой девочкой и ездил, пока она совсем маленькая была и не соображала — куда они, в какие гости идут, а когда уже начала говорить, Арканя ее уже не брал, потому что его жена возмущалась этими встречами с бывшей тещей, ну и что там его сын живет — какой сын, когда есть дочь. Солнышко, ягодка, Кристиночка, скажи, что папка плохой и денег мало зарабатывает Кристиночке на куколки и на конфетки. Сволочь.

Арканя как-то растерялся в этой жизни и от новой жены своей тоже впал в ступор и отупение, и даже дочкино "папка плохой" никак практически не развлекало, даже отчуждение возникало, когда смотрел на веселое краснощекое личико, голубые глазки и волосики кудрявенькие. Цыпа. Только тоска брала, улыбался криво и виновато, ругал себя за бесчувственность и вспоминал лицо Павлика, как сидит он у окна, ждет чего-то. Кто-то должен обязательно вернуться, если его так ждут...

Но никто больше и не возвращался — в смысле Алка из Москвы. Она плела, конечно, и сыну своему Павлику, и матери своей Ирине Львовне, что вот пока пусть будет так... Что вроде надо хорошенько все устроить в самой Москве, даже говорила, что думает насчет поступления Павлика в московский вуз, он же хорошо учится. Но не получается переезд нормально организовать, потому что сдавать квартиру одинокой женщине — это одно, а женщине с ребенком — никому почему-то неохота. Но все равно должна же ситуация измениться. Так Алка говорит и сама, похоже, верит.

* * *

Юрасик вернулся в Иркутск , потому что после побега от родственников в другой город, Саратов, и Юрасик, и его новая молодая не то чтобы заскучали или им стало неожиданно и вдруг неинтересно, они, когда остались вдвоем, и уже никто, казалось бы, не преследовал, посмотрели друг другу в глаза — а там никто не отражается, потому что, оказалось, чужие люди. Юрасик еще промаялся, потому что молодая и не маялась, она только очень сильно удивилась и ушла в работу. А Юрасик, он человек все-таки тонкой душевной организации, не то чтобы философ, но такой же размышляющий — поэтому, понятное дела, началась тоска. Они посидели с молодой на кухне вдвоем, опять кухня! И молодая благословила на отъезд.

Юрасик сначала опять подался в Москву — спрашивать по привычке Алку насчет того, что же ему делать все-таки дальше. Но Алку эта ситуация с бывшим, хоть и неразведенным мужем начала порядком раздражать, но она сдержалась и вкрадчиво, как больному, чтоб отстал, посоветовала насчет Иркутска.

Вот Юрасик в поезде и поехал домой, стоял в тамбуре и смотрел на проплывающие за окном пейзажи. Курил. Немножко даже думал о стране, о родине, о судьбах.

А когда приехал, то сразу же пошел по старому адресу к Любе, Любы дома не было, зато дома был его сын, который и армию отслужил, и таксистом уже устроился. Сын стоял в дверях — в белой майке и спортивных штанах, а Юрасику сказал, что если он еще раз появится здесь, то его спустят с лестницы. И дверь захлопнул. А Юрасик побежал вниз, только сердце закололо, он остановился и присел прямо на ступеньках. И заплакал. И того он не знал, что его сын, после того как закрыл дверь за этим блудным папашей, прошел на кухню и все смотрел и смотрел, когда Юрасик выйдет из подъезда, и в руках у мальчика дрожала сигарета, и в глазах все двоилось от слез. Только что бы изменилось от того, что Юрасик бы увидел, как плачет его сын?

Алкины подруги приходят к Ирине Львовне на день рождения, рассаживаются церемонно, не спеша беседуют, говорят о пустяках, вроде погоды и что у кого на даче растет. Они совсем не говорят о детях, не говорят о мужиках, даже про Алку не спрашивают, если сама Ирина Львовна не заведет разговор. Во время их визитов Павлик из дома уходит, он даже и сам не может объяснить, почему приход этих красивых и нарядных женщин, добрых, приветливых, вызывает тоску. Зато последнее время зачастил Арканя, к гостям, в комнату, за праздничный стол он не проходит, сидит на кухне и ждет, когда Ирина Львовна нальет ему супу. Молча ест, смотрит или в тарелку, или в окно.

В этом году пришел поздравить Ирину Львовну и Юрасик, и тоже пошел сразу на кухню, и тоже попросил супу, и они сидели друг напротив друга — два бывших зятя, и никаких обид, сведения счетов.

Потом гости наконец уходят — группами, сначала подруги Алкины, потом мужья. А Ирина Львовна смотрит в окно, видит их всех и шепчет:

— Бедные вы бедные... Бедные люди...


Метки:
baikalpress_id:  26 440