Когда есть друг Юрка

Красота, а не жизнь

Зима, надеваем на себя все, что есть теплого, — и перебежками в гости, выбирая дома приятелей, где топят. На работе тоже дубак. Дома дует от незаклеенных окон, тащиться в свою промерзлую квартиру неохота. Вот они, преимущества свободы... Когда в холодильнике соевый соус, банка засохшей аджики — к какому такому шашлыку покупалась? Холодно.

— Вот какая неблагодарная скотина — человек, — рассуждает друг Юрка, — помнишь ты, Серега, летом ныл, что тебе жара мешает сосредоточиться. Вот, пожалуйста, никакой жары! И все равно плохо.

У Юрки чем хорошо? Что батареи горячие, что холодильник забит. И не консервами-пельменями, а настоящий супчик-рассольник — раз, второе опять же всегда — голубцы какие-то замысловатые или котлеты. А на гарнир вообще что-то чудесное — тушеная капуста или пюре картофельное. Устраиваются же люди. Это про Юрку. У него жена к родителям переехала, говорила сначала, что поживет неделю — там трубы меняли, нужно было помочь с уборкой, потом сын женился, его квартира новая как раз в соседнем доме, через двор от тещи с тестем. Юркина жена молодым взялась помогать. И так уже год. Юрка первое время еще ворчал, но оказалось, что в новом семейном раскладе одни преимущества: жена приезжает два раза в неделю — постирать, прибраться, еды приготовить. Красота, а не жизнь получается. Окна опять же заклеены. Чисто. Хочешь — телевизор смотри, хочешь — с друзьями за душевным разговором, а хочешь — вообще дверь закрой, к телефону не подходи: сам себе хозяин. Это потому что у Юрки с женой правильные отношения, никто никого не пилит и не воспитывает. Некоторым точно везет.

Цветы на Восьмое

А такой выбор несерьезный — Олечка уж больно невзрачной казалась, все вокруг удивлялись: чего это Юран такую мышку выбрал. Зато потом, когда разводы косяком пошли у друзей — у кого через год, у кого через пять лет, Юрка все равно при своей Оле оставался. А она при нем — тихая, незаметная, лишнего слова не скажет. А вот, пожалуйста, тихая-то тихая, а Юрку, получается, тишиной и взяла, пока другие глотки рвали, что-то доказывая, — Ольга за все годы и изменилась мало. Годы ведь только для красавиц страшны — морщины там, фигуры заплывают, потому характер и портится. А Ольге что, не ей же стометровку на "Мисс Вселенная" сдавать — чтоб не обошли. Значит, хитрый, получается, Юрка. Юрка — хитрый, а Сережа — дурак дураком.

И женат был Сережа два раза, и обе жены красавицы, и обе блондинки. Очень похожи, кстати, одна на другую, значит, и получается, что Сережа — тот самый среднестатистический мужик, который не любовь ищет, а некий женский тип. Руки-ноги, глазки-волосики — словно мебель выбирает, чтоб и красиво, и удобно. Ну? А дальше что?

Про себя ведь Сережа уже знал самое главное, а может, и не главное, второстепенное, но оно и было главным. Короче, случай один был, даже не случай — эпизод, можно бы и забыть. Договорились они как-то с Юркой встретиться, поговорить, то-се, в Доме актера, а может, и выпить по пять граммов, не без этого. Сидит Сережа, поджидает Юрана, и вдруг — Ольга, привет-привет, Юра позже подойдет, просил меня передать тебе это — у Ольги контора неподалеку.

Мало того что сама Ольга плохо вписывалась в интерьер заведения — всем своим обликом, выражением лица, странно было вообще вдруг впервые за годы их женитьбы с Юркой оказаться с ней вдвоем, о чем-то говорить. А Сережа чувствовал только одно — стыд, что его видят знакомые с такой женщиной. Это получается, что с пьяной Алкой, первой женой, — это нормально. С Жанкой, второй супружницей, тоже большой любительницей всяческих сцен-разборок — тоже хорошо, а вот с Олей — неудобно. И вдруг кто решит, что Оля — его, как это, пассия? Вертелся как уж, от знакомых отворачивался. Успокоился, только когда Юрка пришел, но Оля тотчас же встала и ушла. И без всяких там: когда ты, Юра, домой придешь, без обязательного: ты, Юрка, не пей больше — без чего, собственно, не один брак не обходится..

Это значит что, что женщины вроде Оли — второй сорт, да? Оля хорошо, когда борщ-котлеты, когда сидишь в Юркином доме — там, где чисто и светло, ешь себе, закусываешь среди чистоты и благолепия, даже тост этот обязательный идиотский — "за хозяйку дома" —произносишь с чувством, цветы вот дарил пару раз — на Восьмое, это Алке спасибо, напомнила, по какому поводу в гости идут, те цветы он даже и не сам купил, Алке на работе надарили, ваз не хватило, вот Алка и предложила великодушно — возьми букет, на кухне в банке стоит. Добрая.

А второй раз — на день рождения, Юрка позвал его к Оле на день рождения, какие еще подарки: цветы и конфеты — и все дела. Улыбался же, к ручке, помнится, припал, сволочь, комплименты — обычная дешевка по случаю. Сам бы себя видел — глаза пустые, отварная рыба минтай.

А как его ненаглядные жены вели себя в Юркином доме? Словно Оля — приходящая домработница, кухарка с почасовой оплатой, сюсюкали: какое славное платьице, кофточка такая миленькая. А Ольга доверчиво еще сообщала, где ткань брала. Сама вот сшила, нравится? Ой, конечно-конечно, такая расцветка оригинальная, и эти пуговки украшают. Очень-очень идет тебе, Оля. Так освежает. А Оля и рада стараться, несется по первому зову — чай, кофе, закуски мечет, только из кухни выглядывает бдительно, когда горячее подавать.

Красивые и умные

Что теперь Сереже голову ломать в раздумьях — какая она, Оля? Добрая? Умная? Одно только знал — умными и добрыми бывают только красивые. Уж прямо ума палата — что у одной жены, что у второй. Поговорить — это да. Фильм модный пересказать, книжечку новую упомянуть да загнуть эдак с цитатами. Стишки навзрыд по пьяному делу прочесть. Тут тебе и тонкость чувств, и благородство переживаний. И так из года в год, люди менялись, темы разговоров — нет, сплетни — само собой, но изящно так, словно и не судишь никого, а удивляешься, чтоб ты, Сережа, дурак безмозглый, видел, какое сокровище досталось тебе в виде жены Аллы. Или в виде жены Жанны.

Первый развод помнил плохо — хлопотала Жанка, ему не пришлось даже Алле объяснять ничего, это Жанночка позвонила Алке на работу: встретиться, мол, нужно по важному делу, они, кстати, неплохо знакомы были — не подруги, конечно, но пересекались регулярно, подтрунивали друг над дружкой беззлобно. Даже сам Сережа такого развития не ожидал. Там получилась как в старом анекдоте — уехала жена в отпуск. Какие преимущества? Да в том-то и дело, что никаких — потому что похожи как сестры-близнецы. Значит, и шока от перемен никакого — у Сережи. Одна жена, вторая жена. У Сережи был знакомый, который про себя говорил так — две жены назад. Но там хоть цвет волос менялся: одна рыжая, крашеная, конечно, вторая — брюнетка, тоже крашеная. Этапы пути — как у импрессионистов, вместо голубого и розового периодов — рыжий и черный.

Про Жанку друг Юран сказал: шило на мыло. На дачу, где Сережа отсиживался во время развода-разъезда с Алкой, приехал, жратвы, помнится, привез прорву — Ольга отправила. Сережа к сумкам кинулся, чуть ли не руками из кастрюль ел, а Юран только похохатывал — думаешь, говорил, тебе твоя Жанночка пирожки будет печь.

— Но пирожки я и в кулинарии куплю, — давясь вкусненьким, отвечал Сережа.

Потом у них, конечно, концептуальный спор случился, под водочку, под ее, родимую, — на предмет роли женщины в жизни мужчины. Юран на своем — что жена ему как хозяйка, как мать его детей требуется и, в случае чего, не дай Бог, конечно, как сестра милосердия. В смысле — медсестра. Ну а Сережа в ответ что-то про духовную близость нес. Юран грубил, задавая вопросы назойливо: почему нельзя быть духовно близкими в уютной квартире? Потому что Алка, как бы это помягче, не особая любительница была насчет там уборок, стирок и прочей ерунды. Или вообще жизнь гробить — у плиты стоять. Забавно, что и Жанночка по этому поводу не заморачивалась. Даже когда Аня родилась, никаких там инстинктов не развилось, не возникло. Но Сережа тогда очень всех их жалел — и Жанку с ее сначала беременностью, как будто врасплох, потом, когда Аня появилась, уже их двоих, таких беззащитных, беспомощных. Обе кричат в голос, а Жанке постоянно спать хочется, хотя ночью к дочери Сережа вставал.

А гулять в парк они чаще с Юраном ходили, Жанка говорила: иди с Аней погуляй, а я пока приберусь, ужин приготовлю. Они с Юркой и с Анькой в коляске круги нарезают в парковых аллеях, Сережа в предвкушении: домой придут — а там... А ничего там. Заспанная Жанка в халате: яичницу будете? Это она Юрке про яичницу, когда его дома суп-харчо, может, ждет, винегрет и рыба жареная в сухарях.

Но Жанке бесполезно ведь говорить про то, как люди живут, Сережа и так и эдак, книжку купил. Она в ответ: надо тебе — вот и готовь сам, недаром же лучшие повара-кулинары сплошь мужики. Можно было бы спросить: а ты тогда на что? Но ответ был же ясен — для красоты, для чего еще.

Стыдно сказать, но почувствовал облегчение, когда его мать вышла на пенсию и забрала Аньку к себе, сначала — пусть на даче поживет, потом — когда Жанка на работу вышла — зачем ребенка по яслям таскать, собирать инфекцию, потом — что детский сад нашли рядом с домом, потом начались кружки, школы. Что не мешало Жанночке звонить каждый вечер и отчета подробного требовать, как там ее ребенок. Ну и что? И так люди живут?

Никакого шока

Инерция — такое слово удобное, когда ты трус. Говорил себе — живу по инерции. Может, и Жанка себе это говорила. Себе или подругам. Она вообще много чего подругам говорила, громко говорила, поучая, тон такой назидательный, голос громкий, слишком громкий, лучше бы потише. Она когда говорит — уже и не слышит никого, просто никого, никаких звуков, звука открываемой двери. Сережа заходит, пока тапки ищет парные — что там найдешь в груде сваленной разномастной обуви, которую никто никак не соберется в починку сдать, — Жанка внятно, на всю квартиру: надоел мне муж смертельно, тоска с ним, можно бы и развестись, только это квартиру менять, мужа нового подыскивать, чтоб хотя бы зарабатывал и не ныл особо, этот хоть молчит и замечаний не делает... Ну и так далее... И что сделал Сережа? А ничегошеньки Сережа не сделал. Прошел себе на кухню, сделал вид, что ничего не произошло. Никакого, кстати, шока.

И Жанка, спустя сколько там — двадцать, тридцать минут, на кухню:

— Ой, ты дома? А я не слышала.

И взгляд обычный у законной супружницы, привычные вопросы, дела привычные. Стыдно, наверное, когда только начинаешь врать и тебя успели уличить, а здесь — уже привычка. И скука. Вот-вот — инерция скуки.

Но все равно адреналину хотелось, а для этого был старый испытанный способ — немножко винишка, потом еще немножко, а если еще подруга какая позвонит и скажет, что с ней что-то происходит, а с тобой не происходит никаких событий, а тем более подарков — вот тогда можно и плакать, и кричать, лексика такая: подзаборная. Он сдуру пробовал вразумить: посмотри, на кого ты похожа. В смысле, некрасивая, потому что одно только понятно: красиво — некрасиво, красиво - значит, аккуратно накрашено, а если краска потекла — значит, некрасиво, а что там этот накрашенный рот несет, какие звуки издает — это уже из другой области. Вот так и жили — проорутся, потом обмен репликами, заменяющими все слова нежности, да? При чем здесь нежность? Что можно знать о ней, не пережив ее? Не испытав. Когда о женщинах привык думать так — заслуживают внимания только молодые, стройные, хорошо одетые. Так, кажется, рассуждала Алка, так думала (говорила?) Жанна. А он? О чем он думал? Привычно отмахивался — оставьте его в покое.

Однажды, наблюдая за Жанной, что-то она несла по обыкновению занудливо, неважно, что — газетно-телевизионная макулатура новостей, сплетни, тряпки, на кого она была похожа? Какое-то насекомое, ротик, глазки, ручки-пальчики цепкие. Ноготки модно-малиновые. Затошнило от пошлости. От банальности рассуждений. Понять, что жена — дура! Это такое открытие. Полная дура, непроходимая, непробиваемая, злая, завистливая. Плохая, совсем никудышная мать. Неряха. Презирающая своих редких подруг, вся в каких-то бестолковых делах, суетливая. И кто тогда он?

Ангина

Захотелось увидеть дочку. Набрал номер матери, мать сухо сказала, что Аня спит, почему спит, удивился, — восемь вечера.

— У твоей дочери — ангина, — шепотом закричала мать, — температура спала только сегодня к полудню. Я же говорила твоей... жене.

К дочке он так и не собрался — навалились дела, приехал только через неделю. Привез каких-то фруктов, конфет, книжек — брал с прилавков все без разбору, и, конечно же, оказалось, что все книжки, что купил, уже есть, вон на полке стоят.

Когда-нибудь

И все равно о разводе не думал, даже мысли этой не держал в голове. Успокаивал себя трусливо — жизнь изменится как-нибудь, сама по себе. Из плохой станет хорошей. Это как завидовать людям, знающим языки, играющим на пианино: хорошо ему — он английский в совершенстве, а этот Бетховена "К Элизе" — запросто. А то, что сам можешь и язык иностранный, и нотную грамоту... Само собой, как-нибудь, когда-нибудь...

Ушла от него, конечно, Жанна — сам бы Сережа никогда не решился. А он Жанке уже настолько опротивел, что она даже квартиру ему оставила — всю как есть, двухкомнатную, ни на что не претендуя, хотя могла бы. Но у Жанны новый муж — человек небедный, сказал: ты что, зачем нам его халупа. И Жанна теперь звонит подругам и говорит, что ее муж — человек благородный, не чета некоторым. Вон и дочке Анне компьютер купили, он вообще говорит: перевози ее, но Анька сама не хочет — от бабушки, сказала, никуда не поеду. И что папу любит, сказала. А может, так лучше.

Так что все устроилось. Только одно выводит — зима. Холод в квартире, нужно было все-таки заклеить окна. Или купить обогреватель. Хотя он столько электричества жрет. Зато всегда можно пойти в гости. Сесть в трамвай, доехать до площади Декабристов — дворами. Хорошо, когда есть друг Юрка. Откроет дверь и скажет:

— Проходи, Серега. Есть будешь?

Загрузка...