Одна зима, две зимы...

Андрей

— Андрей! Андрюша-а-а... У тебя такие глаза... такие...

— Ну, какие глаза? Обычные, как у всех.

— Нет, Андрюша, у тебя глаза не как у всех, а как... Они зеленые! И они серые, и голубые, и еще немного сиреневые...

— Какие-какие? Сиреневые? Не сочиняй.

— Правда-правда, сиреневые, как камушки на дне озера, даже желтые иногда.

— Перестань. Желтые глаза! Скажешь тоже! Желтые глаза — при желтухе.

— И имя твое Андрей.

— Это ты в самую точку, мое имя — Андрей.

— Андрей в переводе с греческого "мужественный".

— А твое, твое имя что значит? Что значит Ксения?

— Увы, увы, Андрюша, Ксения значит "странница".

— Да? По-моему, красиво — странница. Только немного печально: странствовать — уезжать, приезжать. Дорога, да?

— А, может быть, возвращение?.. В конце концов, Андрюша, ты нальешь мне чаю? Странникам всегда наливают чаю.

— Ой, да он давно остыл, подожди, сейчас согреется.

И они пьют чай с тортом, торт принесла Ксения, Андрей просто жмурится от предвкушения счастья, видя гигантские масляные розочки. "Просто чудо кулинарного искусства — эти розочки", — восхищается он. Ксения пожимает плечами — торт как торт, из ближайшей кондитерской на углу. Но все равно, как просто: торт с розочками, а человек — счастлив.

— А почему ты не пьешь свой чай? — спрашивает Андрей и украдкой косится на часы.

Ксения перехватывает его взгляд, выдерживает минуту-две, потом охает, преувеличенно кляня свою забывчивость — ждут в сотне мест, а она тут чаи распивает.

И поспешное одевание в узком коридорчике: сапоги, шуба, шапка, шарф в руках, перчатки, сумочка-рюкзачок, не дожидаясь лифта — вниз-вниз по лестнице, и вот Андрей уже видит ее выходящей из подъезда, пересекающей двор, на углу, на повороте, она оборачивается, взмах рукой — она машет ему, и цветные балаболки ее полосатого вязаного колпачка колышутся вправо-влево. Наконец исчезает.

Андрей курит у окна, потом вспоминает что-то, что-то — это телефон, телефонная вилка — в розетку, тотчас звонок.

— Андрей, где тебя носит? Я уже битый час пытаюсь дозвониться. Ты не забыл — вечером у нас гости, Волковы придут, я тебе сто раз говорила, зайди на рынок и купи зелени, побольше, да, еще сыру и пару копченых кур. Андрей, только копченых, не надо ничего жарить, пока ты приедешь, пока разведешь готовку... Да, еще вина, Алка пьет красное сухое, а Волков водку, ну что я тебе говорю — уж про это ты знаешь не хуже меня. Так вот, не забудь зелень. Торт? Какой торт? Никто сейчас не ест никаких тортов — все на диете. Ладно, фрукты. Ну почему я одна должна обо всем думать? В конце концов, Волковы — это еще и твои друзья. Все, отбой!

Волковы

Волковы — приятнейшие люди, их хорошо звать в гости, потому что никаких фокусов и экспромтов, никаких прожженных скатертей, пролитого вина и предложения "сбегать еще по одной", даже покурить они вслед за хозяином идут на балкон, несмотря на вполне разумное приглашение жены Андрея Марины курить здесь. Но Марина-то не курит, а мужественно терпит этот дым, у нее при этом делается страдальческое лицо, она разгоняет-отгоняет от себя эти клубы, тут же брызгает антитабачным дезодорантом, наивно сообщая, что дым после даже одной выкуренной сигареты стоит потом неделю и ничем его не выветришь. Да, плохо человеку, который не курит в курящей компании.

Но Марина это терпит, гостей терпит, хотя после гостей, будь они хоть сто раз аккуратистами, леди и джентльменами, все равно остается куча грязной посуды. Правда, посуду моет Андрей. Марина так и говорит:

— Посуду моет Андрей, потому что у него это лучше получается.

У Андрея лучше получается готовить — поэтому он готовит еду, лучше получается делать с их сыном Никитой уроки, поэтому он и сидит с ним за уроками, как раньше лучше получалось отводить Никиту в детский сад и забирать его.

— У каждого человека свой талант, — убежденно говорит Марина, — у меня, к примеру, талант зарабатывать деньги.

— Ой! — хлопает в ладоши красивая и потому глупая, как считает Марина, Аллочка Волкова, — это же тост! Выпьем за талант!

— За талант Марины зарабатывать деньги, — уточняет педантичный Миша Волков.

Марина смотрит на гостей со снисходительным добродушием — как училка смотрит на троечника, который вдруг сподобился вызубрить урок.

Гости уходят не поздно, не рано, вовремя — в десять часов, даже без десяти десять, даже до того времени, когда Марина начинает выговаривать Андрею, что уже десять, а Никита еще не в кровати, а завтра его не добудишься в школу. Это всегда так — хотя Волковы обычно приходят по субботам, когда удается сплавить своих близнецов к бабушкам. Впереди воскресенье. Какая школа? Но Марина считает, что режим есть режим, и каждый раз с почтительным уважением к родительскому решению воспитать из нее ответственного и дисциплинированного человека вспоминает, как в глубоком детстве родители ее всегда будили, если видели, что она, к примеру, не вымыла за собой резиновые сапожки или бросила школьную форму как попало, пусть даже и на спинку стула, потому что форма должна аккуратно висеть в шкафу на плечиках, форма, а сверху — фартук. И вот еще: манжеты и воротничок, каждый день — свежие. Ее будили, совали в руки нитку с иголкой, и она, несмотря на то что очень хотела спать, отпарывала эти манжеты и воротничок, пришивала сменные, а грязные ("Дочка, ты же не хочешь прослыть неряхой") шла стирать.

У Андрея от этих рассказов шел холодок по спине, он представлял себе жуткую картину — маленький ребенок, среди ночи подшивающий воротничок и манжеты.

Волковы в этот момент воспоминаний Марины о своих строгих, но справедливых родителях дипломатично переводили разговор в сторону более нейтральную — например, телевизор и незатейливые телевизионные новости про каких-нибудь там звезд эстрады. Кто что видел, кто что сказал. Тема, которую можно мусолить часами. Потом воспитанные гости поблагодарят хозяев, встанут и пойдут собираться, вежливо приглашая уже к себе.

Но Марина в гости к Волковым, несмотря на то что друзья, ходить не любит совсем, потому что считает, что у них бестолковый дом, потому что Алка сама бестолковая, на столе Бог знает что, посуда — вообще кошмар, эти близнецы орут, еще и кошка, и собака, потом весь в шерсти, словно целый день валялась в зоопарке. И Алка орет на своих пацанов, и они в ответ хохочут, и чуть ли не рожи корчат. Потом голова болит.

— Скажи, ну тебе-то, Андрей, какой кайф от этого шума и гама? — спрашивает Марина, уже заранее зная ответ.

— Ах, да, вспомнила, у нее же аллергия на шерсть. Потом нужно пить таблетки. Тебе это надо, Андрей?

Такая попытка диалога? Андрей в ответ что-то нечленораздельное с подобающей интонацией. Ответ, в принципе, не важен, его просто никто не слышит — голос Марины уже в ванной, она сквозь шум воды напевает песенку из репертуара тех, жизнь которых только что так горячо обсуждали.

Андрей моет посуду.

Радио за стеной

Утро любой семьи — это ритуал привычных занятий и реплик. Не думаешь над вопросом, не думаешь над ответом. Невпопад? Например, вот эта фраза Андрея, что он бы съел сейчас кусок торта.

— Торт? Какой торт? — словно просыпается Марина. — У тебя, Андрей, второй день какая-то навязчивая идея насчет торта. Да ради Бога, зайди в магазин, съешь там пирожное и не морочь мне голову.

Торт, половинка торта, кремового, украшенного карамельными и мармеладными розами, стоит, запертый в холодильнике, в квартире, которая когда-то была квартирой бабушки, потом, когда бабушки не стало, Андрей даже жил там какое-то время, пока не встретил Марину, но у Марины была своя квартира, просторная, в центре.

У Марины были еще какие-то планы — продать эту квартиру, пустить жильцов, но Андрей, обычно мягкий, обычно равнодушный к планам жены в смысле улучшения уровня их жизни, в этот раз занервничал, даже задергался, отказался наотрез, сама мысль, что в доме поселятся чужие люди, внушала брезгливый ужас.

— Да пожалуйста, — поспешно согласилась Марина, видя такую странную реакцию мужа. — Пусть стоит, но ты все равно там появляйся, ночуй хоть иногда. Потому что без хозяина — мало ли что.

Андрей зацепился за эту идею, показавшуюся ему самому даже трусливой, но это было его маленькими каникулами, путешествием в прошлое, где все соседи помнят тебя ребенком, подростком, юношей.

А Ксению вел туда крадучись, жутко стесняясь своей прыти, удальства. Встретил на остановке и вел по двору, опустив голову, ненарочно убыстряя шаг, так что она отставала. Молча поднимался по лестнице, лифт работал с перебоями — старый лифт, из первых, пущенных в городе, и поспешно закрыл дверь на ключ, так же поспешно рванул телефонный провод из гнезда. Только часы тикали, и радио слышно у соседей за стенкой.

Его неловкость передалась и Ксении, она молча стояла в коридоре, не решаясь пройти, пока он не догадался насчет тапочек, долго и суетливо искал их, нашел, старые, еще бабушкины, полноценные тапки с закрытыми пятками, обшитые каким-то мехом, суконные — да? На кожаной подошве. Бабушка говорила, что им сносу нет.

Эти уютные тапочки удивительно шли Ксении — всему ее облику, девушке, всей на свете одежке предпочитающей этнический стиль, как сейчас говорят в телевизоре.

Однажды, не выдержав, выдохнул, торопясь, что, если сейчас не скажет, не скажет уже никогда.

— Зачем я тебе такой? Ты же знаешь, что я не смогу...

Посмотрела удивившим его спокойствием взглядом:

— Я знаю только то, что имя твое — Андрей.

Новая жизнь

А потом Марина выдала как обухом по голове — они переезжают в Москву, дело решенное, квартиру продадут позже, пока устроятся на съемной, фирма платит, фирма, которой так приглянулась Марина — независимая, практичная, толковая. Ну и что, что из провинции, сейчас в Москве — полгорода провинциалов, съехавшихся Бог знает откуда, а какие дела делают. И школа для Никиты не какая-нибудь, а хорошая, отличная просто школа, денег надо будет дать, конечно, кому надо, зато у парня — перспектива. И вообще — Москва есть Москва.

Никита, послушный мальчик, только кивнул в ответ — он привык во всем слушаться маму.

— И тебе, Андрей, со временем что-нибудь подыщется, пока осмотришься. Эх, новая жизнь начинается.

В глазах Марины — столько огня, она словно помолодела.

Без слез

— Едешь? — спросила Ксения.

— Еду, — кивнул Андрей.

"А как же я?" — словно говорили ее глаза, но она промолчала. Они вообще весь вечер сидели молча, пока Андрей, как всегда украдкой, не взглянул на часы.

Ксения встала, подошла к нему, провела рукой по щеке:

— У тебя глаза...

— Да, я помню, — отвернулся он, — желтые.

— Как камушки на дне озера...

Она стояла — что было в ее взгляде, он не видел, не смотрел, знал, что не будет слез и просьб. Писать? Звонить? Как можно позвонить со дна озера? Просить прощения? Благодарить? Тикали часики, а за стеной у соседей играло радио.

Имя твое...

Прошла эта зима, прошла и следующая. Все жили своей жизнью — работали, ходили в магазины, болели, выздоравливали, ждали праздников, кто-то ссорился, а потом мирился, кто-то смеялся, а потом плакал. Большой дом: девять этажей — много всего.

Иногда мельком жители этого дома видели девушку в смешном вязаном колпачке с помпонами. Она стояла, высоко задрав голову, и смотрела, не загорится ли свет в окне.

Зима, люди спешат по своим таким важным делам, а девушка, напряженно вглядываясь, смотрит в одно-единственное, нужное ей окно. Потом, озябнув на морозе в своих детских одежках, она уходит... Чтобы вернуться.

Сколько должно выпасть снега? Сколько пролиться дождей? Сколько нужно ждать, чтоб дождаться? Одна зима, две зимы... Имя твое... Сиреневые твои глаза, зеленые, серые — как камушки на дне озера. Жду тебя, слышишь?

Метки:
baikalpress_id:  4 366
Загрузка...