Тот, кто рядом

Другой стиль

У Танечки прозрачные до синевы глаза, она на этом ноябрьском снежку похожа на породистую тонконогую собаку, которую бестолковый хозяин выволок на прогулку. Танечка перебирает своими замшевыми сапожками. "Не по сезону обулась", — думает с ехидством Люба. Ну а сама Люба? Очень крепкие, добротные ботинки, джинсы, свитер, куртка-аляска на все времена, ей лет двести, ничего не делается: и в огне не горит, и в воде не тонет — в смысле, куртка эта аляска. Да и сама Люба.

Люба смотрит на Танечку и представляет себе картинку
— вдруг взять и вывалить на хорошенькую Танину головку подробности чужой, нужной сто лет Танечке жизни, что вот если у тебя все хорошо и замечательно, то это совсем не значит, что и остальные так живут.

А Танечка все щебечет, щебечет про Москву, про выставки-театры, про тряпки-моды, у Танечки модная, по-московски, манера выговаривать окончания слов: когда вместо буквы С произносится Щ — "маленькая женская радощть", "что случилощь". Ничего "не случилощь". И ноготки эти полированные, и пряди волос, прокрашенные в пять цветов... Такой лоск, такая журнальная обложка.

Люба все про это знает — видит каждый день, наблюдает. У Любы сестра имеется, младшая, Ирой звать. Ира каждое утро перед зеркалом проводит ревизию каждого сантиметра своего тела. Что — убрать, что — добавить, что — припудрить, что — накрасить. Еще есть слова — увлажнение и питание, питание, так сказать, снаружи и внутри.

Иногда Люба пытается быть объективной и независтливой, тогда думает, старается думать, что все это — дисциплина. Вот, например, сама Люба так не может, даже если бы очень захотела.

— У тебя, Любаша, просто стиль другой, — снисходительно замечает Ира.

Ну да, другой. Рынки, посадка картошки, стирка, ремонт — это ее стиль. Ее стиль — это отводить маленького Ваню, сына Ирочки, в детский сад, забирать его — тоже ее стиль. И по больницам с Ваней — тоже она. Ваня — болезненный мальчик, весь в мать. У них так: то Ирочка болеет, то — Ваня. Какие-то ангины, грозящие перейти в астму. Соки, морсы, творог. Отварная рыба. Парное мясо. Все — с рынка. Первой, так сказать, свежести.

Сестра

Почему-то вышло так, что смерть отца, Ира тогда училась во втором классе, Люба — в четвертом, тяжелее всех перенесла Ира. Именно тогда начались эти припадки удушья, бессонницы, ночных страхов. Участковая докторица говорила что-то про аллергию.

Вот тогда мать сказала Любе, что Ирочка у них слабая здоровьем и поэтому надо постараться ее не травмировать. Тогда и началось — ну, начет того, кому покупаются яблоки. Или первая черешня. Или-или.

Денег же все равно не хватало. Так что, само собой разумеется, что Люба пошла работать, училась и работала.

Саша

Вообще-то обычная жизнь, не хуже, чем у других. А все равно копится обида, и ты вязнешь в этой липкой каше
— один день похож на предыдущий. Почему-то вспомнился мальчик-иватушник, с которым два раза сходили в кино. Потом он пришел к ним обедать, Люба носилась с утра как угорелая — пекла торт (не поднялся), жарила котлеты (сгорели), даже кудри неумело пыталась завить — оказались слишком мокрые волосы, а на бигуди такие не годятся, не успели высохнуть, повисли прядями. Глаза вот тоже накрасила — тушь тотчас попала в глаза, пришлось бежать смывать. Глаза после этих жалких попыток потом весь день были красные, как у кролика, словно Люба ревела, не переставая, два часа.

За ее приготовлениями наблюдала Ирочка — с любопытством, без обычных ее комментариев.

Потом пришел гость. Вот так они сидели за столом — красная как рак Люба, с красными глазами, в какой-то идиотской кофточке, тоже, кажется, красной, очень ее портившей — какие-то рюши, воланы, пуговицы мелкие и частые, кофта из ацетатного шелка постоянно вылезала из пояса юбки, перешитой Бог знает из чего. Очень все неловко. Чулок порвала, сидела и думала: она сейчас встанет — и будет видна здоровущая дыра на пятке, а оттуда — вверх — безобразные стрелки.

— А что же вы не едите? — спросил гость Ирочку.

— Что вы, что вы, это все для вас. Люба так старалась!

А Любе хотелось одного — чтобы быстрей все закончилось, этот нелепый разговор, этот воскресный обед. Чтобы гость ушел наконец.

А Люба тоже наконец занялась бы привычными, более подходящими ей делами — мыть посуду, что ли... И она неловко чай наливала — и все на скатерть, руки просто ходуном ходили.

Сколько лет прошло — а все помнится тот стыд и неловкость. Он потом звонил два раза, в кино звал и, смешно вспомнить, в музей! Ну кто приглашает девушек в музей? А вот Любу пригласили, а Люба отказалась.

Больше Люба его не видела. Мать потом говорила, что Саша звонил.

— Какой Саша? — переспрашивала Люба, почему-то (от неловкости, конечно) играла в непонимание.

А потом Саша уехал, тоже звонил и уже Ирочке просил передать... Что передать? Как может один, совсем незаинтересованный чужой, ненужной тебе жизнью с ее неопределенными чувствами, с попытками этих чувств, что-нибудь передать?

"Уехал", — думала Люба. А потом еще чего-то ждала. Вестей. Письма, может. Звонка междугородного. Что-то вообразилось. Какая-то сумасшедшая Ассоль, вглядывающаяся в туман над морем — не мелькнет ли парус.

Сама себе лишняя

И все-таки вышла замуж. Потом сама себе призналась, что жила в таком оцепенении душевном, такая сама себе лишняя, когда все обуза, руки-ноги обуза. Подумала: а вдруг буду нужна? Словно карандашный рисунок — кто-то возьмет акварель и раскрасит. Сначала — тебя,
глазки-ротик, а потом добавит охры — солнце, зелени, синевы для неба, для цветов.

Никаких цветов, цветы — Ирочке, когда ее из роддома забирали. А Любин муж сказал — знаешь, оставайся-ка ты со своим семейством. Они же тебя не выпустят. Впрочем, странно, непередаваемо странно совестливый человек взял и разменял свою квартиру — чтобы у Любы осталась жилплощадь. Словно и встреча, и брак с ним были только для того, чтобы у Любы наконец был свой дом.

Но ведь деньги! Их никак не хватало, когда родился Ваня. Ванин папа, как ни мечтала об этом Ирочка, так и не бросил свою семью, мало того, прекратил с Ирочкой всякие встречи, переводил, почтой, конечно, какие-то смехотворные суммы, которых ни на что не хватало.

Ирочка сидела перед зеркалом в полном опупении и приговаривала:

— Как же так, как он мог? Я же молодая, красивая.

Точно так — уходят к молодым и красивым. Но не все. Некоторые остаются со старыми, а насчет красоты... Это уж кому как: кому — арбуз, а кому — свиной хрящик.

И все равно — квартиру Любину, однокомнатную, в которой так и не пришлось пожить, пришлось сдавать. А еще Люба работала, а Ира, ныряя из одного академа в другой, училась, периодически делая попытки выйти замуж. Когда не болела. Или когда Ваня не болел.

Вытянем!

"Ладно, — думала Люба, — вытянем". И вытягивала. Только с пугающей ее мыслью — что жизни, самой жизни, нет, а есть работа. И траты — по списку. Что купить, за что заплатить. А впереди еще — Ванина школа. Ирка
— совсем бестолковая, и мать стареет. В доме все обычно молчат, даже Ваня, после сада придет — еще полный той, детсадовской энергией и детскими впечатлениями от игр, от общения с друзьями, бегает, что-то рассказывает, а потом и сам выдыхается, понимая, что шум его — это плохо. Не надо кричать и размахивать руками, хорошие дети так не делают. Хорошие дети сидят себе в уголке и листают книжку с картинками. А еще они хорошо кушают, просят добавки, не капризничают, когда нужно идти спать, а утром не хнычут, что не выспались, а скоренько умываются, чистят зубы, одеваются и идут в садик с Любой.

Люба смотрит на племянника и с тоской думает, что неправильно все для него устроено. Он просит кошку, просит собаку, но Ира говорит: нет, потому что у нее аллергия на шерсть. Какая там аллергия, когда Ира в основном живет в той самой Любиной квартире, которую перестали сдавать, потому что наконец появилась у Иры возможность выйти замуж.

А если нет? Если этот молодой человек окажется таким же, как и все прочие. Мать махнула рукой — живите так, не расписываясь. Ну в конце концов, кому нужен этот штамп в паспорте? Ира хмурится и говорит: всем нужен. Потому что тогда — ответственность. Именно в такой последовательности — сначала штамп, потом ответственность, а не наоборот. Да и при том еще, что, собственно, молодой человек и не разведен. Просто, он говорит, а Ира повторяет, у него сложная ситуация в семье.

Все устали и тихо ненавидят: за опеку, за недостаточную опеку, за отсутствие опеки. День, неделя, месяц, времена года, смена обуви — босоножки, туфли, сапоги; и в обратном порядке — сапоги, туфли, босоножки.

Большой город Москва

Что? Про все это начать рассказывать Тане, которая только что вернулась из Москвы?

— Таня, а почему ты вернулась? — вдруг спрашивает Люба.

И возникает такая пауза. И Таня отводит глаза. Такая вдруг тишина — хотя рядом остановка, машины, трамваи, люди.

А потом спокойный ответ Тани про то, что они с мужем разводятся, у него уже вторая семья — вовсю. Таня так и сказала — вовсю вторая семья.

— А ты, Люба, что делаешь сегодня вечером? — безмятежно спрашивает Таня и просит Любу приехать ей помочь.

Помочь — это Люба понимает. Вечером банкет — у Тани день рождения, это Танин муж настоял, чтобы все как у людей, приедет свекровь, прямо с поезда.

И Люба машинально поздравляет:

— Спасибо, — кивает Таня.

И Люба наконец соображает, что ее, Танина, безмятежность — это отчаяние. А у отчаяния разные формы. И Танин лепет про московские выставки и про тряпки — это бред уставшего человека.

— Придешь?

Тане страшно, это Люба вдруг поняла. И еще она поняла, что бывает кое-что посерьезней того, что с ней, самой Любой, происходит. Точнее, не происходит.

Банкет

Ну что там дальше было? Ну, банкет на славу — стол, все успели, красивенько очень все сервировано. Цветы, цветы, цветы. Тосты.

А потом встала Таня — от нее свекровь все какого-то слова ждала, так вот Таня встала и, найдя глазами Любу, чувствуя ее поддержку, взяла и сказала свое слово. Коротко и ясно. Вроде того, что счастья в новой жизни. Свекровь-то была не в курсе, Танин муж очень просил ничего пока не говорить при гостях, а Таня сказала, потому что оказалось, что гости, они уже не ее совсем, это уже чужие люди — друзья-товарищи ее ставшего бывшим мужа. Свекровь не в курсе. Ничего не знали? Так вот вам — знание.

А Люба, получается, была ее поддержкой. Странно только то, что встретились случайно, а не встретились, Таня бы не решилась. Люба говорит: да ну, все равно — рано или поздно. А тут все-таки банкет. А Таня опять со своей безмятежной улыбкой, когда непонятно — что там в безоглядной синеве глаз, отвечает, что день рождения — это все-таки ее личный, Танин, праздник, и уже ей решать, какие подарки получать в этот день. Да?

Ну, в общем, возникла тишина. Потом, конечно, все опомнились, муж Танин унесся вслед за своей матерью, следом — гости, все, до единого. Такой стол красивый, и они — Таня и Люба вдвоем за этим столом.

А Таня говорит:

— Знаешь, я думала, что у меня истерика начнется. Оказывается, истерика — это то, что было раньше. То, как я жила последние годы. А сейчас так спокойно, потому что врать не надо. Давай, Люба, выпьем за жизнь без вранья. Хотя нет, подожди, я сейчас соседа позову, я у него стулья брала для сегодняшнего мероприятия. Вот он и составит нам компанию. Нормальный мужик, с женой разошелся — и чего бабам нужно, а?

Нормальный мужик

Таня ушла и вернулась с этим нормальным мужиком.

— Здравствуйте, Люба, — сказал он, — я вас сразу узнал.

Ну и Люба, само собой, сразу узнала.

— Здравствуйте, Саша.

На следующий день Саша позвал Любу в... музей.

Люба закивала поспешно:

— Да, да, только я с племянником, Ванечкой.

Метки:
baikalpress_id:  4 184