Персональный ангел-хранитель

Все началось, и все закончилось

Идея насчет ресторана была, собственно, Катина. А что? Пятница, конец рабочего дня, звонит подруга подруге и предлагает пойти посидеть где-нибудь. "Посидеть" на их языке это значит — стол, заставленный блюдцами, судками, тарелками, блюдами с едой! "Посидеть" — это значит отведать прямо по минюшной карточке, прямо по списку. Официанты их обслуживают обычно с удовольствием — видно же, что девки пришли не за глупым делом, не для танцев до упаду и веселых знакомств, а вот так — закусить-перекусить.
По-девичьи.

Но сейчас Люба почему-то молчит.

— Ты что? — спрашивает подруга. — Не можешь? У тебя вечер занят? Или Петюня нарисовался.

Как же, занят у нее вечер... Петюню Люба не видела месяца полтора, он, правда, отзванивается регулярно, говорит о своей занятости. Иногда Люба, отважно набрав его номер, небрежно что-то мелет о своей якобы интересной жизни, заполненной разнообразными событиями. Ага, как же...

— Сашка уехал с Витькой к свекрови, — объясняет Катя, — так что...

Сашка — это муж, Витька — это сын, свекровь — понятно кто.

— Конечно, пойдем, — говорит Люба, — только одета я как-то... в свитерок.

— Ой, — смеется Катя, — а я прямо в бархатном декольтированном платье, расшитом бисером. Мы же есть пойдем, Любаня, а не охотиться.

Оставшееся до встречи время Любаня тратит на сочинение истории для Петюни, когда Люба на вопрос Пети, как она без него скучала, ответит между делом: скучала, да, пришлось от скуки даже в ресторацию закатиться. И не сказать — с кем, зачем и почему.

Знакомая официантка приветливо кивнула и споро начала таскать подносы с холодными и горячими закусками. И даже еще заказали выпить, а потом еще. И оркестр наяривал, и гнусавый певец выводил старательно про "ах, какую женщину", и вздыхал, и ныл, и опять вздыхал. Публика веселилась по своему усмотрению — согласно вкусам и традиции.

Ну а потом... Все началось. И все закончилось. Потому что в зал уверенной поступью самого красивого мужчины Восточной Сибири вошел, разумеется, Петюня и под руку, разумеется, с прехорошенькой блондинкой, трехцветной, умело выкрашенной, накрашенной и одетой. Да и обутой. При Петюне с блондинкой прилагалась компания в
пять-шесть человек, по всему было видно, что блондинкины родственники, и их торжественное рассаживание за столом — мероприятие, которое в ранешних романах называлось сговор, потом — помолвка. Цветы, шампанское. От всей их компании за версту несло хорошим, основательным капитальцем и связями.

Петюня был человек воспитанный, башкой по сторонам не вертел, а, наоборот, внимал речам сидевших рядом блондинки и блондинкиных родственников, поэтому, конечно, и не засек вовремя Любу и Катю, а то, может быть, и приготовился. Хотя как можно приготовиться к тому, что отмочила потом Люба? А Люба, замахнув рюмочку, воспользовалась предложением гундосого насчет того, что дамы приглашают кавалеров.

Белый танец

Катя не успела и глазом моргнуть, когда Люба, промокнув аккуратненько салфеточкой ротик со съеденной уже помадой и оправляя на ходу свой скромненький свитерок, нетвердой походкой рванула в свой последний белый танец. Но танго, как известно, в одиночку не станцуешь.

Поэтому вышла какая-то гремучая смесь цыганочки, гуцулочки и лезгинки. Соло. Непосредственно перед столом, за которым Петюня праздновал свое знаменательное событие.

Но успех, надо сказать, был. Потому что все гости ресторана, побросав на тот момент свою выпивку, закусь и партнеров, восторженно глядели, как какая-то веселая деваха отрывается по полной. Ей потом даже аплодировали, а сама Люба даже раскланялась и посылала в публику воздушные поцелуи. Люба, может быть, еще бы исполнила столь же зажигательное на бис, если бы подоспевшая Катя, на ходу расплачиваясь с официанткой, не уволокла подругу сначала в гардероб, а потом и на улочку, на свежий воздух. Люба, правда, еще рвалась продолжить.

Словом, хорошо посидели.

Мудрые и понимающие мужики

Потом Люба еще носилась по городу, а Катя за ней, Люба петляла между домами со скоростью ветра, скоростью звука, скоростью света. Катя — за ней. Хорошо — девки молодые и тренированные. Потом оба запыхались и упали на какую-то скамейку. Потом, разумеется, стали хохотать, потом плакать. Потом брели по пустому ночному городу, и их каблуки громко цокали по асфальту.

Наконец Люба утомилась от променада и всех случившихся впечатлений, запросилась домой, Катя махнула проезжавшей машине. Но в машине у Любы случился очередной приступ буйства, она все рвалась куда-то, что-то сказать, объясниться, сделать, выкинуть. И наконец обессилевшую, поникшую, мертвую от слез подругу Катя вдвоем с шофером затащили на пятый этаж в Любину аккуратную однокомнатную квартиру.

Водила, есть же еще на свете мудрые и понимающие мужики, слова не сказал Любе насчет перебравших женщин, молча взял денежку, даже меньше, чем полагалось бы, учитывая моральный ущерб, и уехал.

Право каждого

Петюня больше в Любиной жизни не появился. Люба еще долго со стыдом и поздним раскаянием вспоминала свои цирковые номера, но Катя все подругины попытки рвать душу пресекла одним вопросом:

— Ты что, украла что-нибудь?

— Ну все-таки... Сцены эти в ресторане... Перед официанткой стыдно...

— Перед официанткой было бы стыдно, если бы ты сорвалась, по счету не заплатив. А так... А так, заешь, навидались они там всякого, не то что твой танец невинный. Тоже мне, Одетта-Одилия! Да и в конце концов, ты же не "Владимирский централ" в филармонии прямо во время симфонического концерта попросила исполнить! Для любимого друга Петечки исполняется эта песня! Вот это было бы нечто. А так...

И для пущего психологического эффекта Катя поволокла упиравшуюся Любу в тот же самый ресторан. Знакомая официантка приветливо взяла заказ как ни в чем не бывало. Так что в этом смысле у Любы отлегло от сердца.

А Катя еще и тост подняла:

— За право каждого на свой персональный белый танец.

— За право каждой, — поправила педантично Люба, и подруги выпили.

Ну, есть вопросы? Про Петю? Так и у Пети тоже — право на свой танец. Эта спасительная мысль пришла однажды к Любане в голову, и тогда образ Пети, подлеца и обманщика, стал понемногу выветриваться, растворяться. Чужое — оно и есть чужое.

Чтобы из-за меня...

Однажды Люба, выскочив из офиса как ошпаренная, остановила на улице машину по полоумной
просьбе-приказу-визгу-истерике своего шефа, забывшего пару важных документов на столе.

— В аэропорт! — это Люба водителю.

Водитель кивнул и аккуратно и быстро доставил ее, и Люба успела вручить бумаги только-только, еще чуточку — и самолет бы улетел, а шеф только что не рыдал. Но потом увидел Любу и, разулыбавшись, как ребенок, получивший сладкое, расцеловал ее в обе щеки.

А Люба вышла из здания аэропорта и села покурить на лавочке, только спичек не было, и пока она осматривалась в поисках у кого бы огонька, подсел парень, оказалось, из той машины, что везла ее, и чиркнул зажигалкой. И разговорились. А он сказал, что вспомнил ее — как ее подруга ночью тащила. А Люба буянила. Здрасьте.

— Ну и что? — это Люба уже с вызовом.

— Да нет, ничего, — он смеялся добродушно, а потом вдруг выпалил неожиданно: — Я тогда подумал, вот бы из-за меня так кто-нибудь переживал.

Вот такие слова прозвучали. Неправдоподобные. Белый день. Все трезвые. Машины мимо катят, самолеты взлетают-садятся, люди — с багажом, туда-сюда, прилетают-улетают. А незнакомый человек, которого Люба, естественно, не запомнила, выдал: "Чтобы из-за меня кто-нибудь так переживал..."

Вот тут бы и расцвести красным цветком новому чувству. Когда любовь — это радость, покой, гармония и никакого страха про то, что же в конце концов день грядущий мне готовит. Ничего подобного не случилось, увы.

Люба посмотрела хмуро и ответила почти грубо, с оборотами речи, которые ей даже несвойственны:

— А оно вам надо? Чтобы из-за вас переживали?

Встала со скамейки и отправилась прямиком на троллейбусную остановку, чтоб вернуться, так сказать, к служебным обязанностям. А парень остался.

А про встречу эту вспомнила, может, спустя месяц, рассказала подруге Кате, а Катя вдруг как-то мечтательно в окно посмотрела, потом на Любу, потом сказала, что в том парне что-то такое было, это точно, Катя это хорошо помнит.

— Понимаешь, — сказала Катя, — он ведь совсем не дергался, не психовал, что было бы так естественно. Не суетился, а оказывал помощь...

— Ага, — Любе сразу стало стыдно, — как медбрат из психушки.

Больше они на эту тему не говорили, потому что было о чем говорить — о партнерстве Любиного шефа с приезжими москвичами, и что из этого будет, и что поездки предстоят в столицу, что с любой стороны это неплохо, как любая перемена жизни и участи.

Какой был Алик!

В Москву Люба действительно улетела — ординарцем при своем шефе Стасике, Стасик шагу без Любы ступить не мог, спесь и чванство столичных жителей выбивали его из привычных ему спеси и чванства провинциала. Здесь приходилось, засунув куда подальше гонор, кланяться, унижаться и просить. Люба с печалью глядела на перекошенное личико бывшего однокурсника, позвавшего ее однажды на работу, не знамо что, не знамо куда.

Люба Стасика ободряла, накачивала идеями, примиряла с действительностью, даже рюмку вливала, если требовали обстоятельства. Словом, вымотались оба, изрядно поплутав в коридорах и высиживая бесконечно в приемных. Но бумажки, какие надо, были подписаны, и обратно домой летели они с новым партнером, Аликом.

Ах, какой был Алик! И такой он был, и растакой, и разэтакий. Так что ничего удивительного, что Люба, бедная Люба...

— Бедная ты, бедная — так и сказала Катя в ответ на сумбурные Любины признания о начавшемся романе. — На кой тебе этот варяг сдался?

Но Люба несла приличествующую случаю околесицу, что Алик — он и такой, и растакой, и разэтакий. И где он только не был, и чего он только не видел. И страны, в смысле, и континенты.

На что подруга Катя резонно замечала, что рассказ о чужих путешествиях — это всегда рассказ только о чужих, не твоих, путешествиях. Лучше уж в этом случае книжки или кино. Но у Любы горели глаза и щеки. Словом, дурочка.

А Алик — он так ухаживал! Вам и не снилось. Изысканнейшая роза в бокале — вот как себя чувствовала Люба. Такие слова. Такие комплименты. Танец — медленный-медленный.

В аэропорт!

В общем, башку снесло настолько, что многого уже и не понимала, и не видела, как в беспамятстве. Потом уже Кате рассказывала, что жила как под гипнозом. Ладно бы жила, а то ведь действовала и говорила, говорила, говорила без умолку. Про что спрашивал Алик, про то и говорила. А спрашивал Алик, тонко, конечно, не в лоб совсем, в основном про Стасиковы дела, про циферки разные, бумажки просил показать разные, а кое-какие бумажки и скопировать.

Когда все раскрылось, когда стало ясно, что москвичи Стасика сделали и почему это случилось... Ну, в общем, бедная, бедная Люба. Стасик только тихим голосом сказал, чтобы он никогда в жизни не видел ее. Ясно?

А Люба, взяв сумочку, понеслась в гостиницу к Алику, а там ей сказали: что вы, девушка, у Алика самолет, у него рейс, он сейчас, должно быть, в аэропорту, регистрация уже началась...

И Люба прямиком в аэропорт, к Алику, у нее же есть Алик, а она есть у него! Бегом, практически под машины бросаясь, размахивая руками, и одна все-таки остановилась, и Люба кричала хрипло: "Быстрей, быстрей, пожалуйста". И все-таки успела.

А может, лучше бы не успевала, потому что осталась бы сама в собственных глазах, ну хоть что-нибудь бы осталось от нее, потому что после таких слов, какие ей сказал незнакомый человек, которому она кричала "Алик, Алик", только и было, что он откликнулся на имя. Он обернулся, постоял секунду, потом подошел все-таки и сказал в ответ на ее причитания, что всегда во все времена были такие... девушки, которых... используют в своих целях. А Люба еще цеплялась за что-то, в глаза заглядывала, переспрашивала бесконечно. А ей членораздельно, буквально по слогам — по буквам все повторили. Ну а потом — рейс, посадка заканчивается. Не будут же самолет держать из-за какой-то полоумной, все эти женщины в форме смотрят на нее как на дуру, цепляется к мужику, хватает его за рукав. Ну? Очень красиво.

Потом одна подошла и сказала Любе тихо так на ухо:

— Иди отсюда. Ну чего ты позоришься?

Но Алика уже и не было, никого не было, за чей рукав можно цепляться, плакать, о чем-то умолять...

Такси-такси

Пришлось Любе под этими взглядами, прямо конвой взглядов, идти выметаться на улицу, на воздух, на лавочку, чтоб присесть туда, осесть тяжело, голову опустить. Потом подумала, что хочет курить. А сигареты остались.... там, у Стасика. Ужас! Стасик! И слезы отчаяния хлынули. А потом чья-то рука с пачкой и зажигалка. Люба повернула голову.

— А, — вспомнила она, — такси-такси.

Парень смотрел на нее с добродушным сочувствием.

— Как вы всегда... вовремя, — промямлила Люба, — прямо ангел-хранитель.

Он смотрел на нее внимательно и строго.

— Куда вас отвезти? Впрочем, я помню.

Он привез ее домой, бережно довел до двери, зашел в квартиру, и, пока Люба сидела, уставившись в одну точку, заварил чай. Налил ей чаю, крепкого, без сахара, такого, какой она обычно и пьет. Потом встал и сказал:

— Я завтра приеду.

Падают звезды

Он приехал на следующий день, потом на следующий, и так всю неделю, пока Люба наконец не вышла из стопора и не начала хоть что-то соображать. Первое, что она спросила:

— А как вас зовут?

— Максим, — ответил ангел.

— Ну и что мне делать, Максим?

— Вам надо ехать в контору и попытаться помочь вашему другу, Стасику, как вы его называете, — твердо ответил ангел Максим.

"И когда я ему успела все рассказать", — думала Люба, уже подъезжая к конторе.

То, что ей сказал Стасик, когда ее увидел, неинтересно, интересней другое, что была спешно вызвана Катя, которая тоже кое-что петрила в бухгалтерии — недаром они все учились когда-то вместе. Ну и через пять-шесть часов, когда были сделаны кое-какие звонки, оказалось, что все не так уж и смертельно. Ну, когда вместе... Даже если кто-то временно сошел с ума. Но ведь вернулся же?

Потом, уже ведь практически ночь была, все трое вышли на улицу. И понятное дело — звезды.

— Ой, девчонки, — сказал вдруг Стасик, — смотрите, звезда падает! Загадывайте желание!

И все трое подняли глаза к небу.

В это время тихо подъехала машина.

— Это кто, интересно? — спросили хором Стасик и Катя.

— Это, — зажмурилась от счастья Люба, — мой персональный ангел-хранитель. Максим, — закричала она, — выходи, я тебя с такими людьми познакомлю!

Но ни Стаса, ни Кати уже не было, а было двое людей, Люба и Максим спешат навстречу друг другу. И падают звезды, и исполняются желания.

Метки:
baikalpress_id:  28 007