С кем поговорить?

Виноград

Иногда просто нестерпимо хочется с кем-нибудь поговорить. Тогда берешь газету с объявлениями, выбираешь любое, тыкаешь пальцем наугад — "Куплю отрез черного каракуля размером 130 на 30 см" — и сообщаешь там удивленной девушке, что у тебя нет, конечно, никакого отреза каракуля, но, может быть, подойдет берет? Из каракуля? Хотя никакого берета из каракуля у тебя тоже нет. Та девушка спокойно кладет трубку. Видно, ты не первая звонившая, и у нее просто выработался иммунитет. Или она вообще всегда такая спокойная. Люди ведь разные. И не все из них психи. Встречаются и другие.

Вот на рынке сегодня. Лариса вообще не собиралась покупать виноград, шла мимо рядов, любуясь натюрмортами слив, яблок и дынь. А на горках винограда взгляд задержала от красоты его — крупные градины, полные спелого вина-сока — вино-град. Красиво. Как в Грузии в детстве, в Гагре, куда мама возила Ларису. Вот Лариса и застыла у прилавка, не сводя восхищенных глаз.

А продавщица говорит очень приветливо:

— Возьмите, девушка, дешево отдам. Хотите за двадцать пять?

— Хочу, — ответила Лора, улыбаясь.

А чего ей не улыбаться — везде сороковник.

Продавщица славная, очень славная, виноград взвешивает, а рядом товарка, в белых кудряшках молодая бабенка, бухтит:

— Ну что за двадцать пять-то? Давай хоть за тридцать!

А Лора улыбается. И та женщина, пожилая, видно же, что хороший человек. Так что не все психи, точно. Иногда даже вот на таком сомнительном для душевных контактов месте, как рынок, можно встретить участливого собеседника. Да?

Но это вообще-то редко.

Сейчас насчет того, чтоб тебе улыбнулись в ответ, просто так, — вообще редко. Конечно, у людей проблемы.

Лариса спрашивает на рынке у одного торговца (опять рынок!):

— Ну и что вы такой мрачный?

А парень даже растерялся:

— Замерз, — сказал через паузу.

И правда, холодно было.

А поговорить все равно не с кем. Не будешь же ежедневно таскаться на базар, если уж охватит нестерпимый сенсорный голод.

Слишком много суеты

Можно было бы, конечно, к маме поехать. С мамой хорошо, но тускло. Она словно выгорает в присутствии Ларисы — словно вся ее любовь, свет этой любви, суть ее, переливается в дочь. А самой ничего не остается. Иногда любовь лишает сил.

Слишком много суеты, вопросов, смысл которых неясен и самой, по своей пустоте и загадочности звучащих как пароль. Потому что в основном про еду.

— Ты ела?

Вопрос единственный, и потому задавать можно его бесконечно. Она однажды случайно услышала разговор матери с подругой:

— Лариса? Что, что Лариса... Я и про себя-то ничего не знаю, а про нее и подавно. Она для меня — неопознанный объект. Иногда мне кажется, что я ее боюсь.

Это "боюсь" тогда Ларисе даже польстило. Вот это да! Какая она, однако, значительная особа — пусть даже и для матери. Только для матери.

А потом, вот сейчас, эти воспоминания, ну, тот разговор, принесли жалость и стыд. Да, стыд в основном, конечно. Хотя все правда — когда этот страх. Кого-то или чего-то. Непонимания, потери. Это без Ларисы мать — блеск, взрывы-переливы чего-то очень живого, что движется, пульсирует, множится, щедро одаривается. А когда она рядом? Словно жизнь выходит. Слишком большая зависимость от любви. Лариса точно, абсолютно точно для себя решила, что так не хочет. А как хочет? Как?

Вкус и польза

Кстати, про еду. Лариса вставала ночью, просыпалась где-то в три, если удавалось заснуть, и шла на кухню. Чем совершенно пугала мать. Та выходила на свет, жмурилась от этого света — в детской своей полосатой пижаме, и лицо детское, испуганное.

— Ну что ты, мама? — беспечно обращалась к ней Лариса.

И мать суетилась, придумывала какую-то воду, что встала от жажды — наверное, эти котлеты пересолила.

— Ничего не пересолила, нормальные котлеты, — буднично хвалила Лариса, уже отворачиваясь от матери, утыкаясь в рекламный проспект, в дешевую газетку, книжку, забытую на Бог знает какой странице и про что книжка.

А котлеты были очень даже вполне диетические, так что их можно и ночью хоть целую сковородку. Котлеты из рыбки плюс лук, плюс творог и даже кефир, нечего удивляться, никакого жира, а тем более хлеба, рыба и творог. И вкус, и польза.

Насчет пользы — это, увы, заскок. Началось это у матери лет десять назад, когда ее бросил последний муж (из имеющихся трех, увы, увы), а перед этим кидаловом он все ныл насчет того, что ты, Женечка, что-то стала... мм... менять размер на больший.

— Ну и что с того? — на взгляд Ларисы, следовало бы так прекратить это бестолковое взвешивание любви.

Нет, нет и нет

Вот что-то тогда у матери переклинило. Она после ухода этого мужа резко-резко набрала около двадцатки — было похоже на то, что она сама, дивная и чудная Ларисина мама, обрастала защитной оболочкой, чтобы никто не мог до нее — той самой настоящей — дотронуться. В общем, форма допуска. Точнее, недопуска.

А потом, отрыдав положенное, без слез разумеется, — эти свои надежды и разочарования, она легко и без натуг вернулась к себе прежней — в смысле веса, конечно, если для кого-то играет роль столь несущественная особенность и право любого человеческого существа быть таким, каким ему хочется быть сегодня, завтра, всегда.

Но страх того давнего унижения остался. Он сидит глубоко-глубоко внутри, страх, что человек, которого ты любишь не потому, что... каждый идиот (идиотка) может составить список насчет блондинов (блондинок) с голубыми (карими) глазами, не склонных к... полноте. Ужас.

Поэтому Ларисина мать скорее по привычке, чем осознанно, выбирает еду, от которой не толстеют. И скармливает ее своим подругам, которым, если честно, по фигу что есть, потому что умные. А раз умные — уже красивые.

Кстати, чтоб уж эту тему закрыть. Эти бывшие мамины мужья, сплошь и рядом женатые на необъятных, и, что печально, совсем уж печально, глупых, и очень каких-то неправдоподобно скандальных женщинах, виснут на Женечке, Лориной маме, гроздьями — как мишки-коалы с печальными глазами. Она становится для них чем-то вроде психоаналитика. Смогла бы так сама Лариса? Точно нет. Чтобы с тем мужиком, по которому сходила с ума? Чтобы потом с ним же беседовать за его жизнь с какой-нибудь непроходимой тупицей??? Три восклицательных знака, что нет, нет и нет!!!

Солнце и дождь

— Какая ты еще маленькая, — говорит мать с острой жалостью.

И Ларисе тут же хочется плакать. Он тоже говорил, что маленькая.

— Дорасти, мой цветочек, ты еще только в стадии эмбриона.

Маленькая — для чего? Для любви? А для слез?

Он перебирал баночки на полке, где стояла Лорина косметика, — любопытный, сам как пацан.

— Как ты во всем этом ориентируешься?

Она смеялась в ответ:

— Там же подписано, смотри.

Смотрел.

Лора вызывала у него пристальный интерес — из чего она соткана-сложена, из какой смеси ароматов, составов, химических соединений.

Впрочем, нет, про химию она недавно прочитала в газете: наша любовь, оказывается, — это способность воспринимать химический состав другого человека. Если происходит нужная реакция, то человек автоматически становится твоим возлюбленным, пусть даже гипотетическим. Что к чему? У Лоры по химии всегда было твердое три. Хорошо еще, что не кол.

Он говорил... Что он еще говорил? Ах, да, про руки.

— Я не люблю вялые пальцы у женщин.

И смотрел на руки Ларисы с одобрением. Она сразу сжимала пальцы непроизвольно и быстро, слишком быстро, в кулаки. Ей никогда не нравились ее руки. Стеснялась.

— Стой, — и успокаивал он ее сомнительным комплиментом, — возможно, они нехороши по рисунку, но хороши по пластике. Смотри, как красиво — как отлаженный инструмент.

И Лариса прилежно, с новым удивлением таращилась на свои руки, потом вспыхивала и бормотала застенчиво:

— Говорить правду, только правду, ничего, кроме правды...

И еще:

— Я уезжаю. Мне надо по тебе соскучиться.

Очень, очень взрослый мэн. Принимал решения. За двоих.

— Самое главное, — говорит он, — то, что ты можешь рассмешить.

— Разве? — тут же морщит она лоб и задумывается: что бы это значило — это хорошо? Это не очень хорошо? Смешная девчонка — звучит не очень. Ведь все вокруг только и говорят, что о красоте. Иногда — те, кто постарше, — о молодости.

У него в прошлом какая-то лажа с женой. Он с ней не живет. Это точно. Это проверено. Хоть и говорил на эту тему неохотно.

Наоборот, предупреждал:

— Не верь тем, кто мусолит свое прошлое. Прошлого нет. Есть только сегодня. Иногда, редко, завтра.

— А я? — не выдержала наконец она.

— Посмотрим.

Опять курит. Похоже, даже смеется. Над ней?

— И долго будешь смотреть?

И он смотрит. И у нее перехватывает дыхание. Ну и опять слезы, само собой.

— Вот, опять...

— Почему, если было плохо когда-то, — кричит она и размазывает слезы по лицу, — значит, всю жизнь, со всеми — так же.

Ну, ясно же, что она имеет в виду. Он растерян. От прямоты.

— Это удар под дых, — шепчет он и отворачивается.

— Хотеть выйти за тебя замуж — это такой удар? Удар под дых? — спрашивает она через минуту уже совершенно спокойно.

Потрясающий переход — от слез к отсутствию слез. Как солнце и дождь. Ну да, слепой дождь. Потом ведь — радуга. Что-то там, кажется, насчет исполнения желаний.

Опять про ее молодость. Но она уже пьет чай, деловито прибирает на столе, забирается в холодильник — посмотреть, что можно приготовить на ужин. Из всей мебели — холодильник, стол, два табурета, диван. Телевизор она принципиально не хочет.

Говорит:

— Я от него тупею.

Когда снимала эту квартиру, хозяева предлагали привезти телевизор.

— Как вы без телевизора? — ужасались они.

Натурально, жизнь теряла смысл без поступления информации.

Но ему это даже нравилось — эта детская ее, громко декларированная независимость. Даже что касается денег. Он сказал:

— Давай я заплачу за квартиру?

— Нет, — сухо ответила, — это моя идея и моя квартира. А ты мой гость. Пока, во всяком случае. А с гостей денег не берут.

Про щепетильность в денежном вопросе он до этого только читал.

Где любят и ждут

Ладно. Ладно, ладно, ладно.

Но с кем бы поговорить? Маме все равно надо звонить, хотя бы отчитаться, что все у дочки в порядке и она еще не померла с голоду.

А трубку неожиданно взяла мамина подруга Юля.

— Ну что, — весело спросила она, — все еще дохнешь от своей несчастной любви?

— Дохну, — призналась Лариса.

— Ну и дура, — не сбавляя темпа, вынесла приговор Юля.

— Почему это я дура, — решила обидеться Лариса.

— Потому что любовь, деточка, — это когда рядом и только рядом. Вместе, деточка. Вдвоем. Слово такое слышала — вдвоем? Ведь не война же... А матери нет, мать собаку повела гулять, а я тут ужин готовлю, много-много полезного и диетического. Приезжай?

— Не знаю... — замялась Лора.

А потом собралась и поехала. Туда, где ее, между прочим, любят и ждут. И накормят.

Подруги у матери — загляденье. Лариса знала, что больше ее никто не будет выпытывать насчет личных страданий. То, что Юля не утерпела, так ведь Лариса так мать достала своим постным личиком, что хочется уже применить насилие в любом виде, вот хотя бы в таком — вроде как мудрая и старшая учит уму-разуму. Но так, чтоб не перегнуть палку, потому что молодые все психованные, с ними надо осторожненько, как с больными. Или выздоравливающими.

Когда у матери подруги, она не так обращает внимание на Лору. Без обычного, во всяком случае, хоть и глубоко запрятанного страха — насчет повторения ее судьбы, ее одиночества.

Кроме Юли у матери был еще один гость. Лора быстро все поняла, быстро же поела и быстро же, несмотря на уговоры Юли, ушла к себе.

А через месяц мама вышла замуж. Как ни странно, исходя из принципа доверия и дружбы. И еще, как ни странно, пусть это даже звучит старомодно, по любви.

Дальше у Ларисы была уже совсем другая жизнь.

Однажды, спустя два года, он позвонил; и Лариса, вслушиваясь в его голос, прислушивалась и одновременно к себе — что там, в гулких закоулках памяти сердца? Тишина и покой. Покой и тишина.

— Слушай, — перебила она голос, определенно ставший чужим, — может, в другой раз? А? Не хочу телефон занимать. Мне тут звонить должны.

Поговорить теперь ей было с кем. В любое время суток. И не только по телефону.

Метки:
Загрузка...