Простые рецепты счастья

Люда и бабушка

Люду муж бросил из-за ревности. Она уже беременная ходила, а муж ее скандалил, изводил упреками, подозревал. Люда только улыбалась и смотрела на мужа с ласковой жалостью. "Бедный, — думала Люда, — как такое ты можешь говорить, у меня же ты есть, а потом еще — Толик". В том, что родится мальчик, Люда не сомневалась. Только мальчик и только — Толик. Смешно — только Толик.

Но Толик родился, здоровый, крепкий, как две капли воды — отец и сын. От Люды только волосики, может, но говорят, все меняется у младенчиков — и цвет волос, и глазки. У всех, говорят, сначала синенькие, а потом...

— У тебя, Людка, глаза серые, у меня — карие! — кричал муж, когда Толика увидел. — Откуда у него этот цвет непонятный?

— Это ты непонятный, — пробовала еще улыбаться Люда, — ты же у меня один, Саша!

Мужа Саша звали. Как любила она его имя. Даже когда сидит дома одна, улыбается своей вечной улыбкой — и шепчет "Саша, Саша", посидит, подумает и опять — "Саша", словно варенье пробует. Сладко ей.

Жила Люда с бабушкой. Мать вышла замуж, родила сыночка, Люда счастливо замечтала, что будет помогать, водиться с братиком. Но мать, родившая Люду совсем молодой, не ощутившей вполне этой радости в свое шебутное время, Люду к ребенку не подпускала, хмурилась, даже покрикивала, ревновала, видя, как тянет ручки к сестре младенчик. Даже стирку пеленок и ползунков не доверяла, самой все хотелось, и из понятного хвастовства перед мужем — смотри, какая я расторопная, и уже из осмысленного материнства.

Бабушка была матерью рано умершего по пьяному делу отца Люды. Она и сама, бабушка то есть, не прочь была замахнуть стакан красненького, но меру знала и главное, случай. Коробчила из своей пенсии и зарплаты уборщицы заначку, как некоторые составляют при получке список необходимого, а в графу "Разное" заносят кто конфеты-пряники, кто — книжку. И конечно, чтоб компания была, какое-никакое застолье с душевными, из прошлой жизни, воспоминаниями.

Все нынешнее бабушке Кате казалось смешным и временным. Телевизор, в отличие от соседок своих и приятельниц, смотрела редко, но вежливо выслушивала длинный пересказ очередной серии из жизни зазеркалья, ерзала, правда, на скамеечке, но не перебивала своих словоохотливых и сентиментальных подружек, проживающих чужие жизни более истово и страстно, чем свои.

Люду бабушка Катя приняла с хлопотливым радушием, первое время даже вскакивала по ночам поправить ей одеяло, как маленькой. И долго ей не верилось, что Люда в ее жизни надолго, что закончится этот свет в окне, когда шла с работы поздним вечером баба Катя, а уже в прихожей настигал ее запах борща или нехитрых каких печений — простой рецепт: растительное масло, сахар, мука да огуречный рассол. Даже яиц никаких не надо, а не то что сметаны, да еще с рынка, а некоторые вообще изюм-орехи кладут. И так все вкусно. Когда с любовью и с заботой. Ждут когда.

Сашины странности

Сашино явление в Людиной жизни баба Катя приняла с покорной обреченностью. Что ж, пора, решила, что Саша, вся родня у которого жила за Уралом, непременно туда же увезет Люду.

Но Люда, потупясь, краснея и закусив губы от застенчивости, попросила бабушку "пустить" их. Так и спросила:

— Пустите нас, бабушка.

Бабушка Катя только охнула, принялась тут же комнату свою готовить, несмотря на Людины возражения, перебралась в меньшую. А потом, совсем и не устав от перетаскивания шкафа и комодика, убедившись, что все хорошо и славно теперь устроено в новой Людиной жизни, достала припрятанную на праздник красненькую, побежала к соседкам делиться радостью.

Свадьбу сыграли скромную, пришли два товарища Саши по армии, две подружки Люды еще со школы и соседки. Подарки были обстоятельно выбраны: постельное белье, посуда и красные клетчатые тапки-шлепанцы для Саши — это подружки бабы Кати сбросились, чтоб в тон Людиным — тоже клетчатым, с белым помпоном.

Сашины странности — насчет его ревнивых припадков вначале Люду не очень заботили — она даже решила, что у него игра такая, ну, шутит он.

— Какой ты, Саша, смешной, — поднимала свои серые глаза Люда.

А бабушка Катя, хлебнув своего праздничного вина, смотрела на Сашу с жалостью, как на больного, смотрела взглядом много видевшего, много потерявшего человека. Когда одна мысль и есть — жизнь такая короткая, и счастливых дней в ней не так уж и много, поэтому зачем грустить авансом? А тем более придумывать беду, кликать ее.

Но в Сашином мозгу уже шла тяжкая работа, словно чужой и злой кто-то нашептывал пакость. Неверие в ласку, в любовь, в заботу — конечно, это болезнь. И с рождением Толика болезнь росла, заполняя мутным своим смрадом все в нем лучшее и радостное.

После очередного своего скандала, с попреками, со слезами — все уже тогда плакали: и сам Саша, и Люда — от сострадания, и мальчик Толик в своей кроватке, уже понимая младенческим своим умом, что маме плохо и пожалеть ее некому. И баба Катя плакала, и прозрачные ее слезы омывали морщины, не принося уже облегчения. Только усталость. После очередного скандала Саша сам сказал, обводя этот дом, в котором он так и не прижился, красными воспаленными глазами:

— Уйду я лучше.

— Как знаешь, — отвернулась Люда к окну.

Саша потоптался еще на пороге, прислушиваясь к себе, что там — за гулким биением крови в висках, что, может, надежда? Надежда? Надежды не было. Была глухая ярость и почти ненависть к женщине, которая если не сейчас, то потом... когда-нибудь... обязательно.

Но срок их странной и мучительной любви еще не вышел. Саша приходил еще несколько раз, Люда жалела его и принимала от жалости. От жалости и родился у нее еще Костя, второй сын Люды и Саши.

Материнство ее не было ни тяжелым, ни трудным, ни скорбным. Ни одного вздоха от своей неудавшейся женской жизни не перенесла Люда на детей. Только радовалась своим мальчишкам тихой и самой глубокой потому радостью.

Бедный он, бедный

Саша скоро сошелся с красивой продавщицей Ритой. Жил Саша с Ритой разнообразно-весело, на взгляд подружек бабы Кати, даже слишком весело. Как-то все события, в принципе, географически пока крутились поблизости, в соседних дворах. И Рита жила неподалеку, и ее бывший, еще до Саши, сожитель или кавалер, как сказать. У кавалера тоже имелась семья, и жена, Рите под стать, тоже из веселых дамочек. Вот они, на потеху округе и охочим до развлечения зрителям, устраивали свои представления — как правило, на улице, при большом скоплении народа.

Подробности докладывались бабушке Кате, та мрачнела, Люду сообщениями о Сашиной беспутной жизни не тревожила, но слухи доходили и до Люды, а Люда только вздыхала:

— Бедный он, бедный.

Но наконец и Саша утомился и, прихватив свою красивую Риту, увез за Урал. На прощание выпил как следует, со всеми мирился, к Люде зайти так и не решился, мальчиков своих посмотрел только издали, выглядывая из-за угла тревожными карими глазами своих Толика и Костю.

Людина мама

Потом еще было разнообразное время испытаний болезнями и нуждой. Старела бабушка Катя, даже вино ее запретное не радовало, общалась с соседками уже через силу, преодолевая внутреннее сопротивление, все же выслушивала их подробные отчеты о виденном и слышанном, правнуки с их шумными занятиями утомляли. Но жила бабушка Катя, не раздражаясь на окружающих, оставив себе одно удовольствие — попить некрепкого чаю со смородиновым листом и пару печений погрызть, рецепт простой — мука, растительное масло, сахар да огуречный рассол.

Огурцы и сушеный смородиновый лист привозила Людина мать, у них с мужем имелась дача — где из всего сельскохозяйственного изобилия произрастали только огурцы и смородина.

А потом Людиной матери дача вдруг надоела — может быть, потому что у ее горячо любимого мужа тоже неожиданно пропало настроение ехать туда, появились другие интересы. Какой-то даже вполне реальный интерес к сотруднице, рыжеволосой и неприятной бабенке, как охарактеризовала ее Людина мать с досады.

Поэтому, разумеется, стало не огурцов, Людина мать бросила свои силы на защиту своего личного счастья, заняла хорошую оборону и не отпустила мужа к какой-то там рыжей. Много было пущено в ход дамских хитростей и уловок, но все равно как-то нечетко, необозначенно маячила угроза в виде крашенной в медь ненавистной шалавы. Вроде и дома муж вечера проводит, и к сыну интерес, к дому, к жене, но чувство, что не здесь, не с тобой.

Однажды там, на работе, у него случился юбилейный банкет, званы были с женами, Людина мать — само собой. И рыжая. Вот Людина мать сидела, сидела, слушала речи-тосты, вроде спокойная с виду, даже не напилась ничуть, не как рыжая эта. Рыжая крепко выпила, затеялись танцы, в том числе и белые, когда дамы приглашают кавалеров, вот рыжая с наглой улыбочкой и поволокла слабо упирающегося мужа Людиной матери. Что-то такое быстрое они исполняли, но рыжая все равно висла на этом чужом муже и что-то шептала ему на ухо.

Людина мать дождалась конца этой ламбады, подошла к рыжей и сказала тихо, но внятно, как приказала:

— Пойдем выйдем.

Рыжая послушно засеменила за гордой женщиной, цокая своими синими, в тон синтетическому платью с разрезами, высоченными каблуками. Вот эти каблуки ее и подвели, потому что, когда в женском туалете Людина мать, совершенно, кстати, сохраняя хладнокровие — на лице покой вроде и улыбка, схватила ее за рыжие космы, равновесие на каблуках трудно было удержать. Ну и упала, конечно, громко при этом визжа.

Подрались, короче. На крики рыжей, она одна кричала, потому что Людина мать ни слова не издала, их потом, конечно, разняли, потому что громко же эта рыжая в своей синей синтетике, уже, разумеется, хорошо разодранной и помятой, все было помято — и прическа тоже, прибежали все из-за стола, разняли.

А Людина мать еще шла вдоль этой шеренги гостей, у женщин на лицах было написано одобрение несомненное — правильно, так и надо, молодец женщина. А мужики смотрели с восхищением, и на мужа ее, который суетился рядом и пальто подавал, — даже с завистью. Вот такие они, оказывается, бои за любовь. Конечно, каждому охота.

Ну, в общем, с того знаменательного банкета все в жизни Людиной матери изменилось, ее женское счастье опять вернулось в дом. Всего-то и делов, что оттаскать за космы какую-то крашеную...

Зато муж смотрит теперь с затаенным любопытством — вот это да! Это же сколько в себе таит непознанного женщина, которую думал, что знал, а на самом деле — и не догадывался. И такой у него жгучий интерес опять возник, потому что рядом, вообще, незнакомка. Прямо Кармен. Короче, все по новой у них началось — и жизнь, и слезы, и любовь. Не до огурцов, понятное дело.

Дача

Таким образом, действие переносится на дачу. Уже действие непосредственно Людиной жизни. Потому что Людина мать сказала — мне эта дача в печенках, потому что пока я там на грядках возилась и эти банки закатывала, от меня чуть мужик не ушел непонятно к кому, я чуть это свое женское счастье не упустила.

Поэтому она сказала Люде — пусть эта дача будет вообще вашей, с бабой Катей, мне она не нужна нисколько, от нее только вред, и даже не просто сказала, а все бумаги выправила и Люде вручила, как Люда и не отнекивалась.

И поэтому Люда с бабушкой Катей и мальчиками Толиком и Костей практически туда переехали, потому что недалеко от города, про воздух говорить лишнее, другая, вообще другая жизнь началась.

Бабушка Катя, конечно, сразу ожила, заулыбалась с утра до вечера, прямо натурально: утром проснется — улыбка и засыпает — с улыбкой. Про Костю и Толика говорить нечего — столько у них интересных занятий нашлось: и в сараях, и на чердаке. Счастливая жизнь, потому что сразу собаку купили.

А еще там стол во дворе. Самый простой, незамысловатый обед — отварная картошка, хлеб с маслом и помидорки. Вкуснотища!

А Люда еще развела цветы. Они всюду — куда ни глянь. Отцветают одни, поднимают свои цветные приветливые головки другие. Бабочки и стрекозы.

Все дороги

Вот. А теперь самое главное. Нужно представить себе дом, и сад, и цветы, цветы, цветы. Много дорожек-тропинок, они расходятся, разбегаются.

По одной тропинке шла бабушка Катя из магазина, там магазинчик на остановке стоял, бабушка Катя купила молока и хлеба, пакет порвался по дороге, и ей какой-то не старый, а пожилой мужчина сказал — я помогу. Вот они идут по дороге, а в руках у них хлеб, молоко.

А по другой дороге — дети, Костя и Толик, они встретили девочку и обещали ей показать много цветов. Девочка согласилась, потому что много-много цветов, весь двор в цветах — где еще такое увидишь.

А Люда пошла за водой, потому что у них на участке пока воду не дали, и ей одна молодая девушка сказала — пойдемте к нам, у нас водопровод, и еще набрала в свои ведра. Сказала: чего ходить туда-сюда, сразу и возьмем. Вот они с этой водой по другой дороге.

И все дороги и привели их друг к другу. Оказалось, что это одна семья встретилась с другой семьей. Дед, внучка, правнучка. Бабушка, внучка, правнуки.

И все сели за стол пить чай со смородиновым листом и печеньем. И все удивлялись, какое вкусное печенье, а рецепт простой — полстакана растительного масла, стакан сахара, стакан огуречного рассола, сода на кончике ложки и муки — сколько возьмет. Простой рецепт. А у счастья всегда простые рецепты.

И они пили свой чай среди цветов, и летали бабочки и стрекозы. Говорили и улыбались. Так всех их, счастливых, и застал Максим, приехав на дачу и не застав отца, дочку и внучку.

Максим вошел во двор. И все лица — родные, светлые — повернулись к нему. И он увидел Люду и полюбил ее сразу, как только увидел. И он шел этой дорогой, шел, шел к своему счастью.

Метки:
baikalpress_id:  3 905
Загрузка...