Игра в Гогу

Взять! Голос!

"Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее". Опрометчивое предложение. Ладно. Ну, пришли, взяли. И что дальше с этой жизнью? Сплошная истерика. Никто со своей-то, единственной и незамысловатой, не разберется, а тут — чужая. Да бежать, бежать, не оглядываясь, заслышав идиотские предложения.

А если скука и однообразие будней? А если женился без гула крови, а исключительно по лени и детскому расчету — все женятся, а я? Еще ведь трудности сплачивают, кое-какие общие идеалы, потребность одного в заботе, у другого — одаривать этой заботой. Потом еще некое подобие интеллектуальной близости, такого невнятного духовного родства, когда шепчешь другому: "Мы с тобой одной крови". Вроде как шпионы, говорящие на одном языке, заброшенные в дикую страну в кровожадное племя. Мир — война, а мы напарники. И брак наш — товарищество. Содружество.

Так и сказал Марине, когда решился на разговор:

— Тебе не кажется, что наш брак — это товарищество по воспитанию детей?

Марина даже бровью не повела, ответила спокойно:

— А это не так уж и мало, если хорошо подумать. А ты, Колесников, хорошо подумал.

Марина звала его по фамилии, кажется, первый раз это отчужденно-фамильярное обращение он услышал сразу после свадьбы. Следовательно, все попытки поиграть в любовь и нежность закончились до... До чего, собственно? Официального их признания мужем и женой. На свадебной фотке, не черно-белой даже, а с каким-то коричневым глянцем, наклеенной на беленький картон, пузырящийся незамысловатым орнаментом, на той фотке он даже взволнованный, если вглядеться. А Марина? Лицо спокойное, но уже тогда — эта улыбочка в уголках губ. Неужели уже тогда? Власть, карьера, благосостояние, будущее детей — она вдалбливала ему в голову, как зомбировала, как натаскивают щенка, повторяя команды: "Сидеть, лежать, взять, голос!". И мисочку — с кормом.

Она, кстати, не любила никогда готовить. Зато поесть...

— Ой, кто у нас такой-растакой, — ворковала Марина, кидаясь вечером к кастрюлям. — Это Колесников у нас зайчик! Он и борщ сварил! Он и рыбки нажарил! Ай да папуля! Правда, Данила, у нас папа зайчик?

И Данила послушно кивал.

Потом родилась Даша и тоже научилась послушно кивать с восторженным выражением на румяном личике — прямо не папа, а Дед Мороз.

В пользу суки-дворняги

Странное это вообще дело — материнство. С рождением второго ребенка у Марины с лица просто не сходило выражение самодовольства, на Сашу Колесникова жена уже тогда посматривала чуть свысока, чуть презрительно. С годами эти чувства усилились, множась, кривя лицо, меняя мимику, даже осанку-пластику меняя. Колесников никак не мог взять в толк причину этих разительных перемен. Почему-то вспомнилась рыжая дворняга Пальма, из детства дворняга, Пальма ощенилась, и они всем двором кормили ее. И Саша тоже. Пальма лежала на заботливо принесенном матрасике в кладовке дворничихи в окружении выводка своих поскуливающих деток и смотрела на крошечных собачат, да и на зрителей тоже, с тихой радостной нежностью.

Колесников вспоминал собаку, рыжая, преданная, казалось, всему их дворовому человечеству, и Колесников исподтишка наблюдал за своей женой. Сравнивал. И сравнение было в пользу суки-дворняги.

Здравствуйте, товарищи!

Саше Колесникову шел сороковой годок, он уже вдоволь наигрался в чиновничьи игры, следя за нешуточной карьерой своей жены, сам дергал марионеток за ниточки, если дергали его — кто повыше, с энтузиазмом откликался когда на окрик, когда на просьбу-приказ. Время от времени наезжал в командировки, в загранку тоже ездил, и не последним человеком, отнюдь не в составе туристической группы, а больше в сопровождении, необременительном кстати. И вот когда позвоночник от юрких поклонов-прогибаний захрустел; когда картинка в глазах стала сливаться в размытые движущиеся фигуры; когда женщин разделял уже только по весу, возрасту и цвету волос; уже во всем разуверившись, оплакав цветущую юность, отпев, вторя пьяным голосом Александру Градскому, "Ты постой, незнакомый прохожий"; не веря никому, ничему — ни себе, ни лучшему другу, обошедшему его с легкой улыбкой по службе; когда в понедельник со скукой, но без тоски ждешь пятницы, а с утра в воскресенье — скорей бы на работу... Саша Колесников влюбился первый раз в жизни.

Женя стояла у окна в холле, мрачно вглядывалась в снежную пургу за окном и курила. Совсем даже и не во вкусе Саши Колесникова была девушка. Не любил он этих хипповатых провинциалок из нынешних. На джинсовой курточке посверкивают красноармейские звезды в количестве... раз, два, пять — да больше десятка.

Саша Колесников поморщился. Вот она — тяжкая судьба философа, ушедшего в народ. Читай теперь этим дурам, увешанным красноармейским китчем, азы политэкономии. Но работа с энтузиастами из глубинки — штука такая же обязательная, как поездка в колхоз со студентами или на овощебазу с профессурой, иначе — характеристика, то, се, в Болгарию не отправят на симпозиум, могут и насчет Германии на будущий год тормознуть. Ладно. Шевелись, Александр Иванович, с улыбочкой! Здравствуйте, товарищи!

— Номенклатурная сволочь, — услышал Саша Колесников и обернулся.

Девица смотрела прямо в глаза Колесникову, прямо-таки с какой-то обжигающей классовой ненавистью. Колесникова девица вдруг чрезвычайно растрогала и умилила.

К тебе и за тобой

А через неделю Женя сидела у него в номере и, глотая слезы, шептала:

— Когда же мы увидимся? Когда же мы увидимся?

За окном падал снег, Колесников смотрел в хрустальные от слез глаза Жени и думал, что он счастлив, абсолютно и бесконечно счастлив первый раз в жизни.

Она, кстати, была не такой уж юной, как показалось ему на первый взгляд, — двадцать семь лет, сын-первоклассник, и уже пять лет как в разводе.

— Я приеду, — твердо обещал Саша Колесников. — Я скоро приеду. К тебе и за тобой.

Женя плакала, плакала, от слез краснели глаза, распухли губы, и это тоже и трогало, и пугало Колесникова своей искренностью.

Хотелось гладить ее, такую беззащитную, по головке и утешать, утешать. Такой большой, сильный Саша Колесников и наивная, доверчивая провинциальная девочка двадцати семи лет от роду. Ну дела!

Уехал вечером к себе в Питер, еще Ленинград кстати, бражничал там с друзьями, нашел старых, давно забытых однокурсников, в припадке какой-то острой нежности к прошлому, к юности. Пьянство было ненастоящее, легкое, вино только весело разгоняло кровь, заливало светом и цветом глаза, мысли — ворох, фейерверк, не ходил по улицам — летел, а мимо — не такси, а пролетки, и снег, снег, снег. Всюду, казалось, она идет. Вон силуэт девушки в знакомой куртке с капюшоном из рыжей лисы — Женя, профиль мелькнул в проезжающем трамвае — Женя, стук каблучков в институтском коридоре — Женя. И все голоса в мире, вся музыка, ароматы арбузные хрустящего снега по утрам, когда бежал с собакой, — навстречу ей и бежал.

Так и писал ей: "Сижу на кафедре и ясно вижу: открывается дверь — и входишь ты".

Как его ждут!

А потом плюнул на Болгарию и улетел в Сибирь. Сам себе и удивлялся, и посмеивался — думал всегда, что он если не жадный, то прижимистый, точно. И на метр бы никуда не выдвинулся, не будь расходы его проплачены наперед кем-нибудь, каким-нибудь заказчиком богатеньким. А тут — натурально отпуск за свой счет, и билеты сам, никаких командировочных. Шикарно, молодежно и романтично. Герой-любовник, спешащий на свидание.

Как же она ждала его. С каким лицом стояла в толпе встречающих, какая тревога в глазах, страх смертный — что не прилетит он, помешает что-то роковое, вклинится непоправимое. Это ж какой адреналинище испытывал Колесников Александр Иванович, видя, как его ждут!

Женя выпрашивала у знакомых, он, конечно, догадывался, что она и унижалась, ключи от каких-то комнаток-квартирок, чтобы им побыть вдвоем. Комнатки были убоги, и Женя как могла украшала их цветочными букетами, фруктовыми натюрмортами, доставала с трудом тоже (и с унижениями, естественно) дефицитную жратву вроде двухсотграммового куска сыра, банки шпрот или бутылки молдавского "Белого аиста" из-под полы.

Прилетая в Иркутск, Саша Колесников спохватывался, что летит в место, где с продуктами не очень, у них в институте четко работала программа заказов, да и практичная Марина продовольственную программу решала легко и непринужденно, поэтому Саша Колесников и забывал всякий раз, что накрыть Жене стол по случаю его приезда стоит колоссальных усилий.

Как-то обронил:

— А где же ваш знаменитый омуль?

И в следующий приезд он получил этот омуль.

Сашу Колесникова чрезвычайно забавляло это почти мгновенное исполнение его идиотских желаний.

Нет бы ему на секунду задуматься — чего стоило Жене встречать его? Даже элементарно — по деньгам, с ее крошечной зарплатой, не говоря уже о том, что надо было изворачиваться, отпрашиваться с работы, оставлять с кем-то ребенка.

Саша Колесников чувствовал только одно — переполнявшую его радость, пузырящуюся, как газировка, еще минута — и взлетит, взлетит Саша Колесников, взмоет в небо олимпийским мишкой под незабвенную песню в исполнении народного артиста Советского Союза Льва Лещенко.

У Саши Колесникова, кстати, мозгов не хватило на покупку хоть одного цветочка для Жени. Вот так — ни одного цветочка. Ни разу.

Зато Саша Колесников со слезами на глазах рассказывал Жене, как в детстве сестры играли с ним в "Гогу". Игра такая была — "Гога". Его, Сашина, личная детская игра и сестер. Точнее, сестра была одна, вторая — тетка, но тетка была старше самого Саши всего-то на пять лет, самому Саше года четыре, сестра с теткой пеленали его в одеяльце, кормили с ложечки и возили в
санках-коляске.

Очевидно, эта же самая игра в "Гогу" предлагалась и Жене. Подращенный Саша Колесников, ясно море, Гога, а Женечка — прообраз всех кормящих и заботливых.

Долг мужа и отца

В "Гогу" Саша Колесников с Женей поиграл около пяти лет, это увлекательное занятие и дальше бы длилось и длилось — дольше века, но Марина, законная жена Саши Колесникова, вдруг притомилась от мужниных игрищ на стороне. Любовь любовью, но пора вспомнить и про дом, долг мужа и отца.

Саша Колесников зарыдал в полный свой мужской баритон, потом перешел на фальцет и попросил Марину отпустить его на все четыре стороны, в смысле в Сибирь, конкретно — в Восточную Сибирь. Но Марина строгим голосом прикрикнула: "Место!" — и уже с мягкой интонацией знающей своего питомца дрессировщицы набросала план будущей Сашиной жизни — в красках. Картинка была отнюдь не Ван Гог, Гоген и Сезанн, а скорее графика испанского художника Пабло Пикассо периода создания "Герники". Что, интересно, ждет Сашу Колесникова, пусть даже и доктора философии, в столицах этой самой Восточной Сибири, когда там ни школы, ни грандов, ни возможности выезда и общения в Европы? А?

И Саша Колесников был отправлен как раз в эти Европы твердой рукой Марины Колесниковой — надо было наводить мосты насчет обучения их деток в заграничных школах и университетах.

Саша Колесников по телефону тихонько подвывал Жене про свою тяжкую профессорскую долю, но делал это редко — откуда же марки, пфенниги и сентаво набрать на межгород... Можно, конечно, письмишко, но... Короче, много этих "но" набралось.

А что Женечка? А Женечка тихо помирала. Всколыхнется, бывало, сердечко у дурочки, когда получит заветный конвертик с адресом на латыни, а там, в конвертике, — сплошь белиберда про трудности их жизни и насчет воспитания детей (Даши, Данилы, будто у самой Жени отродясь никакого сыночка никогда не было).

Вот о чем, интересно, думает вся эта женатая сволочь, когда врет доверчивым дурам: "Ты только жди..." Дескать, пройдут дожди.

Но Женя все-таки не из породы овец, поэтому она взбрыкнула, очевидно, по-козьему. Но тоже по-дурацки.

Ария Чио-Чио-сан

Рядом с Женей терлись какие-то претенденты, которых она, конечно, в упор не видела. Поэтому, находясь, естественно, в пограничном состоянии — когда от разлюбезного друга Саши ни писем, ни газет, ни звонков, ни телеграмм, ни приветов, — Женя что делает? Женя истерически выходит замуж за первого встречного. Типа пример Тани Лариной. Но Гремин был хоть приличный человек, герой войны, а Женин выбор оказался не то что неудачным, это как с океанского лайнера добровольно пересесть в милицейскую перевозку, полную пьяных бомжей.

Нет, нет, не то совсем. Виталя, конечно, никакой не пьяный бомж был, но вот жить с ним... Это как, примерно, исполнить от души и с чувством арию
Чио-Чио-сан кладовщику магазина "Стройдеталь" в поселке Жмуровске Павлу Федоровичу Козлову. Или ему же, например, в понедельник утром, в районе десяти, прочитать вслух все "Двадцать сонетов к Марии Стюарт" лауреата Нобелевской премии поэта Иосифа Бродского. Спрашивается, надо это Павлу Федоровичу Козлову, уроженцу поселка Жмуровска в десять часов утра в понедельник?

Ахматова с Гумилевым, увидев Блока в военной шинели, отправляющегося на войну, сказали: "Это все равно что жарить соловьев".

Виталя жил с Женей, потому что ему негде было жить. Ему лет пять негде было жить, а потом появилось, и он от Жени ушел. А уходя, выключил свет. Понятно? Потому что все пять лет жизни с на хрен ей ненужным этим Виталей Женя стойко и мужественно пыталась забыть Колесникова. Поэтому и силы находились. Кажется, это называется по-умному "бой с тенью".

Виталя едва закрыл за собой дверь, сразу же забыл про Женю и ни разу не вспомнил — как ластиком стерли. Иногда приходит во сне зыбкий силуэт странной, а точнее, полоумной женщины, у Витали даже сердце схватывает — до чего страшно, в горле пересохнет, а потом встанет, водички попьет и спит дальше, как ни в чем не бывало. А рядом жена Витали, хорошая, кстати, женщина и, что важно, без придури там всякой.

Вагончик тронется

А дальше самое интересное — потому что к нам приехал, к нам приехал Александр Иваныч да-ра-гой! Точно. Позвонил и приехал. Через всю страну на паровозе пилил, чтобы с Женечкой повидаться. Это, значит, примерно лет шесть-семь прошло.

Женя в полной растерянности пошла встречать Александра Ивановича Колесникова на вокзал. Денег, будь они неладны, на встречины опять не было, пришлось влезть в долги, да ладно, дело прошлое, вывернулась Женечка.

В общем, выходит уже изрядно покоцаный жизнью Александр Иванович из вагона, Женя его увидела, чего-то вся помертвела, потому что поняла, что всю-всю свою бестолковую жизнь любила мираж, призрак и фантом. В том смысле, что ее-то Александр Иванович Колесников не любил никогда. А то, что было... Была игра в удаль, бесшабашность и попытка убежать от властной жены Марины, недалеко убежать, ненадолго, за угол, в соседний двор, в соседнюю песочницу. Игра такая есть, "Игра в Гогу".

Александр Иванович Колесников хорошо отдохнул, попил водки, поел рыбки, Байкал посмотрел, одобрил новые памятники, пожурил немного Женю за безалаберность — что-то она не так в ванной сделала, то ли кафель криво, то ли кран течет, и уехал. Вагончик тронется, вагончик тронется, вагончик тронется. Вагончик тронется, перрон останется. Запе-вай!

Навстречу

Но никто же ничего не знает про свое будущее. Вот и Женя думала, что кончилась ее пора, что ли. Но и оставалось многое. В душе. Надежда называется. И в то утро она ничего не знала, а просто шла и шла себе по улице. А он — навстречу. Самый главный человек ее жизни. И дай Бог им здоровья, благополучия, взаимопонимания, терпения, главное. И все это называется — любви. Как и нам всем.

Метки:
baikalpress_id:  3 651