Когда есть ты

Жду тебя в семь

Не у всех же все получается, вот и с Парамошей у Лидочки ничего не вышло. Но все равно Парамоша — дурак, потому что лучше, чем с Лидочкой, у него ни с кем не будет. Кому он звонит по любому поводу? Правильно, Лидочке. Лида, помоги. Лида, сделай. Хотя. Иногда думаешь, что лучше бы отстал, чтобы не видеть взгляд его, прямо змеиный какой-то взгляд, хотя Лида сроду никаким змеям в глаза не смотрела и не собирается, кстати.

Он же может позвонить ей в любое время, в
десять-одиннадцать вечера, и Сашка дома, позвонить и сказать:

— Завтра жду тебя в семь вечера.

Лиза лепечет, что в семь она не успеет, дела важные. Шейпинг, во!

Смеется:

— Придешь, я с тобой такой мастер-класс по шейпингу проведу!

И хохочет своим хриплым смешком.

А у нее от этого смеха прямо в глазах темно.

Сашка спрашивает:

— С кем это ты?

Лиза отмахивается:

— Неважно, с работы.

А сама лихорадочно уже соображает, как бы половчее завтрашний день продумать: Сашка, конечно, любую лапшу схавает, но все равно — и у него предел терпения есть.

— Мама, мама, — кричит Коля, — пойдем завтра к бабушке?

— К бабушке, — отвечает Лида ребенку, — вы пойдете с папой, а у мамы дела на весь вечер.

— Ну вот, — обижается Саша, — я думал, мы вместе, мать готовится, тесто поставила.

— Какое тесто? — вскипает Лида. — Я на диете.

Потом смягчается:

— Саша, ну не сердись, ты же знаешь, у нас проверка на работе, сколько еще будут нервы мотать — неизвестно. Зато, когда все кончится, мы все вместе обязательно-обязательно. И я честно съем все, приготовленное твоей мамой, еще и добавки попрошу.

Ковер белого цвета

И все мирно расходятся по своим делам. А Лидочка еще, между прочим, успевает и поесть приготовить, и постирать, а машинка допотопная — выжимать приходится на руках, никакого маникюра не напасешься. Кстати, о маникюре. Лида смотрит на распаренные руки, на облезший лак, быстренько заканчивает постирушки, неважно, что в корзине еще ворох грязного белья, все потом, завтра, послезавтра, на следующей неделе... Сейчас главное — привести руки в порядок, а то Парамоша все замечает:

— У тебя что, Лида, денег нет на хорошую маникюршу? Тебе денег дать?

Вот еще — денег у него просить. Он с такой улыбочкой сунет купюру, что от стыда потом не знаешь, куда себя деть. Хоть у Парамоши денег полно, но он все равно их на ветер не бросает - практичный мужик Парамоша.

Все продумано, выверено до мелочей. Дома — чистота, не подкопаешься. На полу — ковер натурально белого цвета! Парамошу трудно представить с тряпкой или веником, но не само собой же все моется и чистится, наверное, бабы, которых у него немерено, и следят за чистотой. А может, домработницу завел? Вряд ли. Зачем ему деньги платить, когда он только свистнет — тут же десяток желающих набежит. Задарма.

Наверное, Лида была единственной, кто у него задержался. Не посмотрел утречком на часы выразительно и не спросил:

— А тебе не пора?

После такого вопроса любая уважающая себя женщина обматерит гада, хлопнет дверью и уже никогда не появится в его доме. А почему тогда, почему терпят?

Лидочка порой чувствует почти жалость, почти сострадание к тем барышням, которых судьба сводит с Виктором Семеновичем Парамоновым. Неужели и правда мужиков совсем не осталось, если женщины цепляются за всяких сволочей. А сама Лида?

Почти два года они жили вместе. И каждый день из этих двух лет Лида ждала, что сейчас, вот прямо сейчас Парамоша сузит свои зеленоватые змеиные глаза и скажет:

— А тебе не пора?

Родственники

Когда он все-таки ее выгнал, Лида моталась по съемным квартирам, жила как перелетная птица у почти случайных подружек, знакомых подружек, приятелей знакомых подружек. Возвращаться домой, в крошечный городок на Севере, к родителям не хотелось. Лида хорошо помнила, с каким облегчением ее мать вздохнула, когда Лида собралась уезжать, встрепенулась, размечталась, что устроится Лидка в Иркутске, потом и брата к себе заберет.

— Вот уж дудки, — успела подумать Лида насчет брата.

Но брат отслужил армию и не успел погулять на дембеле, как мать его отправила к сестре.

Петюня с наглой улыбкой провинциала появился у богатой, как он мечтал, родственницы. Лидочка тогда жила у Парамоши, Петюня, одобрительно хмыкая, обошел Парамошину квартиру. Лидочка ерзала и поглядывала на часы — с минуты на минуту Парамоша должен был вернуться с работы. Потом, плюнув на все законы гостеприимства, Лидочка кинулась к телефону умолять знакомых приютить свалившегося как снег на голову братца. Петюня, быстро смекнув, что пожить ему в богатых хоромах не отломится, загрустил и начал жаловаться на свою жизнь — что с работой на малой родине ему не светит, удовольствия жить с пьющим папашей — никакого, мать ворчит, девки все замуж повыходили, пока Петюня отдавал свой долг отечеству.

Но Лидочка в ответ на плач брата только обозлилась и сказала, что в жизни каждый за себя и что дорог вон сколько — выбирай любую: хочешь — учись, хочешь — работай, деньгу зашибай на светлую жизнь. Пока Петюня ныл, Лидочка договорилась с одной своей знакомой, что она пустит парня на квартиру за мелкий ремонт — ненадолго.

А Петюне неожиданно повезло, он приглянулся разведенной племяннице хозяйке, и, хотя девушка была старше Петюни на хорошие десять лет и имела двух дочек-школьниц, Петюня клювом щелкать не стал, быстро закивал "согласен, согласен, с превеликим нашим удовольствием" в ответ на матримониальные предложения разочаровавшейся было в мужском роде прелестницы.

Они, кстати, вполне хорошо и счастливо живут. Петюня на хорошем уходе раздобрел; своих детей они так и не завели, но Петюня очень привязан к приемным дочкам, водит их в музыкальную школу, гордится успехами. Доволен он и предприимчивостью жены — она вовремя смекнула что про что на рынке вакансий и пристроила Петюню водителем в такси. В прошлом году поднатужились и купили хорошую машину, но машину Петюня бережет для семейных нужд — семью на природу вывезти или жену на рынок. Жена у Петюни не работает — за хозяйством следит, у них дом большой, скотина. Петюне в охотку и самому приятно покопаться в огороде или в сараюшках прибрать. И дочки — помощницы. Когда первые
лучок-петрушка еще в охотку ленивым горожанам, они споро навяжут пучочки и на рынок бегут. Смотреть смешно, как торгуются — весело, с улыбочкой. Опять же — денежка в дом.

Брата Лидочка видит редко — не нашли они общего языка с его женой, ругаться, конечно, не ругаются, а все равно — с прохладцей. А Лидочке скучно с ними, да и что делать-то ей — как ни приедешь, все заняты, не присядут, вот Лидочка и слоняется по двору, не зная, чем бы занять себя. А Коля к собакам лезет, а ведь укусить могут.

— Все порхаешь, — спрашивает сестру Петюня, — как бабочка?

А Лидочка отвечает с усмешкой:

— Порхаю, порхаю, как бабочка, — вот тут ты прав.

Конечно, бабочка. Не то что твоя корова. Бабе и сорока нет, а выглядит как... как корова и выглядит: ни прически, ни платья приличного. "Куда мне, — говорит, — ходить?" Конечно, некуда, кроме как на рынок. Частники! А сам Петюня хоть бы молока когда предложил с собой или сметаны племяннику, все жлобится, говорит, жизнь нынче дорогая, девок учить надо, замуж выдавать. Конечно, посторонним девкам надо, а родной сестре с племянником — ничего. У тебя, говорит, муж есть, вот пусть он о тебе заботится. Ты вот даже матери ни разу посылки не послала. И отца я хоронил. А тебе лишь бы рожу накрасить.

— Зато твою чувырлу хоть крась, хоть не крась.

Поговорили.

Что Саша?

Одна надежда у Лидочки — на себя. А что Саша-то, что Саша? Саша как амеба, лишний раз не сдвинется, чтоб копейку в дом, никакой инициативы, что скажешь, то и сделает. А сам? Саша, ты хлеб купил? Бегу! А Лидочке этот хлеб и не нужен, она вообще хлеб не ест — это еще с Парамоши осталось.

— Что-то ты, мать, толстеть начала, — и взгляд змеиный.

— Ничего не толстеть, ничего не толстеть! Это просто брюки такие!

— Да? Ну выбрось тогда эти брюки. И учти — я толстых девушек не люблю.

А сам, можно подумать, Брэд Питт какой-нибудь. Ну почему, почему так жизнь устроена — всего боишься: потолстеть боишься, что на работе обойдут — боишься, мужик бросит — вообще паника. Есть же счастливицы — вроде Петюниной жены, вот ей точно по барабану, сколько она весит и что мужа старше на десять лет. Ходит себе, ведрами гремит, сапоги резиновые, халат — ужас!

Лидочка даже в страшном сне не может представить, чтоб она в таком виде перед Парамошей появилась — она и приучила себя вскакивать ни свет ни заря, чтобы в ванную быстренько, личико нарисовать, никаких халатов — Парамоша этого на дух не выносит, дома надо, чтобы спортивно, чтоб брючки или шорты и маечка фирменная.

Это Сашке все по фигу — хоть голой ходи, хоть в скафандре, хоть в ватнике. Все-все по фигу. Он представления не имеет, сколько шмотки стоят. А косметика? Подарил однажды — духи! Смех один. Лидочка спрашивает его: "Ты где, Саша, этот эксклюзив брал?" А он со счастливой улыбкой: "В павильоне на остановке. Хорошие, правда? Мне продавщица очень советовала, я понюхал — вроде ничего".

Лидочка морщится. Можно было бы представить лицо Парамоши, если бы он учуял такой запах. Да он в парфюме разбирается лучше любой женщины. Вот тебе и женские штучки.

Парамоша, когда Лидочку выгнал, вообще из Иркутска уехал, потом говорил, смеясь: это я такую возможность тебе предоставил устроить свою личную жизнь. Так что Лидочке, в принципе, было все равно за кого замуж выходить. А Саша... Ну что Саша-то? Что Саша? Она ему сына родила? Родила. Копия ведь, весь в отца, во всю их родову. Вот и будьте счастливы! А у Кольки и правда первое слово было "папа".

Просто скучно

Коле уже года полтора исполнилось, когда Парамоша опять замаячил. Лидочка сказала себе твердое "нет" и понеслась на свидание тотчас же, в тот же вечер, как он позвал ее. Вызвонил по телефону.

Первое, что сказал при встрече:

— А ты молодец, совсем даже не прибавила после родов, я уж думал, что растолстела.

Вот что бы сделала уважающая себя женщина после такого признания? Развернулась, и ушла, и забыла бы навсегда и адрес, и имя подонка. А Лидочка самодовольно покраснела, закокетничала. Вот так все опять и закрутилось. Парамоша звонит — приезжай, мне скучно. Не "я по тебе скучаю", а просто "скучно". И Лидочка, проведя лихорадочные полтора-два часа в сборах, несется — ночь, полночь, вьюга, гром, молния, снегопад, ливень, сорокаградусная жара. Чтоб, едва переведя дыхание, с колотящимся сердцем стоять у закрытой двери подъезда, ждать, пока он не спустится и не откроет.

А ведь Парамоша ей даже ключей от подъезда не дал, как она ни просила.

— Еще нагрянешь не вовремя, а я этого не люблю.

С работы удалось уйти пораньше, даже повезло, в салоне, где стриглась постоянно и где принимали по записи, оказалось окно, так что укладку волос ей сделали то что надо. Лидочка заскочила в магазин, купила любимого Парамошиного коньяку — запасы в баре она привыкла пополнять сама, но, надо отдать Парамоше должное, в этом вопросе он не жлобил и деньги за выпивку отдавал без разговоров. И насчет жратвы не жался — всегда угостит и рыбкой деликатесной, и мяско порежет, и фрукты-овощи. Ну и икра — само собой.

— Давно я у тебя не была, — прошлась Лидочка по квартире и оцепенела — это уже был дом не холостяка Парамоши, а дом, где явно не то что присутствует, а проживает женщина.

На прикроватной тумбочке в роскошной Парамошиной спальне красовался портрет улыбающейся юной красавицы.

— А кто это? — закусила Лидочка губы.

— А это моя невеста Марина, она сейчас в Праге, так что гуляю последние холостяцкие денечки.

Мы встретимся завтра?

...А потом Парамоша выставил Лидочку на улицу, пообещав неопределенно:

— До лучших времен.

И дверь закрыл на один замок, потом на другой замок.

Лидочка медленно-медленно спускалась по лестнице, потом, сгорбившись как старуха, шла к остановке, тряслась в полупустом троллейбусе, шла к своему дому.

В прихожей, только открыла дверь квартиры, услышала голос мужа — он говорил по телефону:

— ...И я тебя люблю, милая, я люблю тебя так, как никого не любил в жизни. Мы ведь встретимся завтра? А как тебе понравился мой сынок? Правда, он замечательный? И ты ему очень понравилась — он сразу сказал: какая тетя красивая и добрая. Ну что жена? Что жена? При чем здесь жена, когда у меня есть ты.

И Лидочка медленно сползла вдоль стенки...

Загрузка...