Одно целое

Посреди лета

Шанс-то? Шанс — он всегда есть. Вот, например, Коля Мишин — он толстых девушек любит, чем толще, тем для Коли привлекательнее. Значит, шанс есть. Что он, один на земле такой — Коля? Нет, конечно. Следовательно, когда вообще все надоест, в смысле диеты, ограничения в простых радостях жизни вроде колбасы и сгущенки на ночь, когда вообще все-все-все надоест — кривляться перед каким-нибудь Севастьяновым, изображая из себя Линду Евангелисту или другую какую обезжиренную красавицу, можно наконец зажить нормально. Майя Плисецкая, например, сказала, что больше всего на свете ей охота жрать (вот именно так — жрать).

Короче, шанс есть. Люся об этом вот как раз и размышляла, отваривая себе какую-то редкую пакость в виде чрезвычайно полезного и малокалорийного коричневого риса. Его, рис этот, хотя есть и другой, Люся на днях в аптеке видела, вообще черный, крошечный пакетик на один практически прикус — продают, наверное, как рвотное — весь этот бурый рис хорошо хотя бы раз в месяц, ну — раз в неделю, от силы, но чтобы каждый день!

А что делать? Встала на весы утречком, а там... А там и пироженки-мороженки с подругой Верой, и колбаски-курочки с подругой Юлей, ну и, само собой, под винишко. "Потому что нельзя, потому что нельзя, потому что нельзя быть красивой такой!"

Ладно, ладно. Мысли про красоту, подумаешь. И про здоровье тоже. Про все это начинает девушка усиленно думать, когда ее в отставку послали. Прямо вот так — посреди лета, практически прервав такую чудесную жизнь, прервав разговор, который вдвоем ведь начали, счастье действительно было и возможно, и близко.

Люся (бестолочь!) все донимала и донимала Севастьянова насчет Байкала, и куда все-таки, на Маломорскую или в Песчанку. Севастьянов мычал, Люсе в его мычании слышалось: "Песчанка".

— Ну, Песчанка так Песчанка, — легко соглашалась Люся.

Севастьянов опять издавал какой-то звук.

— Не хочешь в Песчанку? — переспрашивала Люся. — Поехали на Маломорскую.

Забавный такой разговор.

Конечно, Севастьянову было тяжело: пять лет все-таки. Вот он и мялся и трусил, жил-то практически уже у этой Ирины Викторовны, а Люсе плел про командировки. А Люся-то? Это же даже не наивность, никакая не наивность-доверчивость. Это глупость полная, тупоумие даже. Жить пять лет с человеком и ни во что не врубаться. Что он уже не с тобой. Вообще ни капельки не понимать про Ирину Викторовну, которая, кстати, была весь этот последний севастьяновский год жизни с Люсей. Так что жили они с Севастьяновым, получается, четыре года, а этот пятый — вообще уже не понять что. Если он с Люсей существовал, а все планы, горизонты и мечты Севастьянова ждали своего часа только вот с этой Ириной Викторовной.

Любимое имечко

Потом Люсе одна дура с работы, случайно узнала, Люся, конечно, не трепалась направо-налево, что ее муж бросил — посреди бала, так сказать; так вот эта дура заловила Люсю как-то в курилке и, широко распахнув крашенные плохой тушью глаза, отчего ресницы слиплись неопрятными пучками, принялась советовать Люсе, как ей надо себя вести. А Люся отводила взгляд, потому что смотреть на безумную тетку с пластмассовыми ресницами было противно, слушать тоже, тетку хотелось тщательно умыть мыльцем, найти тряпочку подходящую, скатать эту тряпочку в плотненький комок и заткнуть идиотку.

Но у Люси же воспитание! Поэтому она и стояла у окошечка со своими сигаретами одна за одной, пока эта, нужная ей сто лет, советчица учила, что мужскую измену нужно пережить, как град или бурю.

— Ну, — перебила Люся добренькую тетеньку.

— Что ну? — оживилась "психотерапевтша", полагая, что Люся наконец вняла ее камланиям, ее шаманизму, и сейчас они дружненько, как подруги за партой, начнут разговор настоящий и душевный.

— Зачем?

— Что зачем? — улыбка у тетки была понимающая, как у платного доктора.

— Зачем мне переживать мужскую измену, как град или бурю? Чтобы потом — что? — допытывалась Люся.

Лицо тетки озарилось ленинским знанием светлого будущего человечества, и вкрадчивым голосом опытной сутенерши, охмуряющей провинциальную деваху, она прошептала:

— А меня, кстати, Ира зовут.

— О! — воскликнула Люся. — Любимое имечко!

И понеслась из курилки.

Тетка двинулась было за ней, потом отстала, неделю-полторы отлавливала Люсю в каких-то закоулках, потом плотно прилипла к Светочке из бухгалтерии. Светочка, говорили, потеряла то ли деньги, то ли мужика, то ли и то и другое вместе.

Люся, меланхолично собрав решившему наконец уходить Севастьянову личные вещи и дорогие сердцу сувениры (а как иначе назвать, что он по отъездной запарке прихватил кое-что из непосредственно Люсиной косметики дамской и ее, Люсин, дамский тоже, в легкомысленных цветочках-бабочках, зонт?).

Потом Люсю откачивали и отпаивали (хорошим коньяком и скверным шампанским) две ее ближайшие подруги Вера и Юля. Года два длилась эта песня о лебединой верности, притомила всех, и в том числе Люсю.

И тоже было лето, жара пошла на убыль, Люся слонялась по квартире, решая главный вопрос современности — с какого именно дня садиться на диету, с понедельника, завтра, с утра, а сейчас, значит, можно перекусить оставшейся с обеда (подруги приходили) жареной камбалой и дивной тюрей под названием "фасоль с грибами и овощами", Юлька принесла несколько баночек, вот они ели, ели, потом наконец расползлись сытые, обещая себе и друг другу, что такая обжираловка — последний раз, леди мы, в конце концов, или нет.

Семейное счастье

В дверь позвонили, Люся открыла дверь, на пороге стоял Севастьянов, на лице у Севастьянова присутствовала знакомая улыбочка — такая чуть наглая, с вызовом, в то же время детская, застенчивая. Это Люся нагородила определения-штампы про "застенчивую наглость", когда описывала подругам подробности встречи.

Вера фыркала про безвкусицу, а Юлька смотрела с жалостью, как смотрят на плохо соображающего ребенка, в шестой раз обжегшегося спичками.

Ну, в общем, Севастьянов пришел к Люсе, потому что — к кому еще? Чтобы Люся выслушала про трудное севастьяновское семейное счастье. Ирина Викторовна (дай Бог ей здоровья и всяческого благополучия!) подарила (Севастьянов именно так и выразился) Севастьянову дочку — Маришку. И теперь они, Ирина Викторовна и Маришка, объясняют Севастьянову каждый день, утро, вечер насчет севастьяновских долгов, в смысле — долг отца, долг мужа. Дочка Маришка уже умеет говорить, что "папка плохой".

А Люся, значит, слушает подробности этого чужого, кстати, ей быта. Потому что у Люси начался рецидив той самой болезни, про которую лысый Петя Мамонов поведал, в смысле, поставил диагноз, что любовь — это болезнь. Наверное, Петя Мамонов все знает.

И Севастьянов стал к Люсе ходить довольно часто, практически каждую неделю. И не в том смысле ходить, ну ясно, в каком, а прямо противоположном тому, о чем Люсе вдруг замечталось. Например, Севастьянов у Люси ужинал. А Люся, между прочим, готовит! Хорошо Люся готовит, как все девушки, которые уже и не знают, как из шкурки вылезти, чтобы их похвалили.

У Люси это происходило так. Приходит Севастьянов, например, в пятницу вечером, когда Люся, например, могла бы сходить хоть в театр, хоть в филармонию, нет, Люся ни в какую филармонию не идет, а наоборот, несется на рынок и с озабоченным лицом дебиловатой домохозяйки скупает там продукты, которых лично ей плюс ее подругам хватило бы на месяц, точно. А она с неподъемными сумками — бегом к плите, параллельно трясущимися от волнения руками красит свои лихорадочно блестящие глазки, насчет тряпок — что надеть — это вообще мысль на неделю. Ждет.

Приходит Севастьянов. Люся ему все на стол мечет, сама рядышком, напротив, внимательно следит, чтобы у прожорливого Севастьянова тарелка не пустовала.

А Севастьянов ест, нахваливает и жалуется Люсе, что, мол, Ирина Викторовна не готовит, Люся не поняла, то ли не любит, то ли не умеет, поэтому Севастьянов все сам, все сам.

Люся с трудом может представить бывшего мужа в фартуке или с половником. Ну надо же! Люся сочувствует — это же как мужика надо загнать, довести до ручки фактически.

Она этими соображениями делится с подругами, но подруги какие-то вообще мрачные насчет севастьяновских визитов и проблем. Вообще молчат. Типа, без комментариев. А Люся — ладно, не обижается.

Нет — и все

Только однажды было что-то вроде размолвки, когда Люся вякнула Юле насчет того, что у нее, у Юли, дача, она все равно редко туда ездит, и вот, может, пусть Ирина Викторовна с Маришкой поживут хоть лето на свежем воздухе.

Юля даже подавилась чаем:

— Ну ты, Люська, последние мозги растеряла.

И ушла, и не звонила. А потом и Вера пропала, стала говорить, что ей вообще-то некогда, ремонт все тянется и тянется.

И еще Люся поругалась с начальником, потому что он сказал — реорганизация, будет слияние, Люсе предложил отдел возглавить, но сначала в Москву, может, на три месяца, может, вообще на полгода. А Люся в ответ: что вы, какая Москва, ни в какую Москву не поеду. Начальник ее, конечно, расспрашивать. А что скажешь? Что она не может Севастьянова оставить, который к ней есть приходит. Бывший муж приходит раз в неделю к бывшей жене, чтобы рассказать ей, как он живет с настоящей женой. Кто бы, интересно, доверил не то что отдел, а ведро уборщицы? Вот Люся и молчала, нет — и все.

В Москву отправили другого мужика, совсем даже постороннего, который, кстати, в той Москве и остался, кинул Люсину контору, несмотря на эти устные договоры — обучение-то ему оплатили. Потом еще и на саму Люсю смотрели как на врага народа, будто она этого мужика подзуживала, чтобы он их кинул. Ладно, обошлось. Понервничали, подергались.

Новость

А потом Севастьянов стал пропускать эту кормежку по пятницам, нет, ходил, конечно, но реже — раз в месяц где-то. Впрочем, отзванивался, ничего не получается, дескать, потому что едем с Ириной Викторовной и Маришкой к теще. Врал, конечно.

Это Коля Мишин, который любитель толстых тетенек, сообщил новость — Севастьянов-то, оказывается, давным-давно проживает не с Ириной Викторовной, а вообще с другой дамой. Дамочка из богатеньких, у нее был какой-то папик, который ее оставил, но в утешение назначил приятное содержание в зелененьких бумажках и всякие там жилплощади и автомобили, вот на одном из этих автомобилей Севастьянов и разъезжает. На хорошей скорости, потому что за ним всюду носится разъяренная Ирина Викторовна с дочкой Маришей, а у новой дамы севастьяновского сердца кодовые замки и чуть ли не охрана в подъезде, поэтому у Ирины Викторовны никакой возможности поговорить с этим задолжавшим по всем статьям Севастьяновым. Он по суду выплачивает ей какой-то мизер на Маришку и все. Ему сейчас с Ириной Викторовной и Маришкой некогда, потому что у этой тетеньки, которая с приданым, от папика произошел ребеночек, и Севастьянов ему вроде отца родного, потому что жалко же маленького.

Вот Коля Мишин вывалил этот мешок с сюрпризами прямо на голову Люсе. Люся, понятное дело, не в курсе. Она, натурально, слушала мишинские новости открыв рот. А Коля Мишин еще и сказал напоследок, что повезло, мол, Севастьянову, такое счастье привалило — дамочка-то не старая, а наоборот, хорошенькая. И Коля Мишин убежал дальше разносить по городу добрые вести про чудеса, которые в нашей жизни еще случаются.

Любовь — это любовь

А буквально через пару дней Люсю опять вызвал начальник и, хмуро глядя в окно, спросил, не надумала ли она чего новенького насчет своего карьерного роста.

А Люся, залившись стыдливой девичьей краской раскаявшейся грешницы, прошептала положенные случаю слова о прощении. Начальник простил дуру и снарядил в путешествие в престольный город. Люся там во все вникала, ни одного занятия не пропустила, по ночным клубам не отплясывала, по свиданиям не таскалась, а наоборот, училась, сидела в библиотеках и написала однажды покаянное письмо подругам: "Дорогие мои Вера и Юля, пишет вам..." и т.д. Девочки, конечно, ей тут же позвонили.

А Люськиному организму в этой самой Москве надоело вдруг печалиться, грустить и страдать, и поэтому домой она вернулась вполне даже выздоровевшим человеком. В аэропорту ее встретили Вера с Юлей, приехали домой, нажарили камбалы и посидели, как раньше. Выпили, как водится, хорошего коньяку и скверного шампанского. Как раньше.

Нет, не прав, конечно, Петя Мамонов. Никакая любовь не болезнь, отсутствие любви — вот это болезнь. А любовь... Любовь — это любовь. "Да прилепится жена к мужу, и станут они одно целое".

Загрузка...