Жили-были старик со старухой

Разные варианты

Он терпеть не мог, когда его называли Гоша, Жора, Юрик, был один знакомый придурок, который вообще нес что-то несусветное — Жорж! А еще — Жоржик!

— Какой, в баню, я тебе Жоржик! — рычал он. — Неужели трудно запомнить — Георгий! Ге-ор-гий. Повторяю по буквам...

У Алки тоже была эта манера — сюсюкать и придумывать свои уменьшительно-ласкательные клички. На первых порах он пропускал мимо ушей карамельно-повидловый зефир кретинских "зайчиков" и "рыбок". Даже снисходительно посматривал на дурочку, когда она выбалтывала свой зоологический букварь. Еще она обращалась к нему — Гога. Ужас. Георгий, услышав первый раз это имечко, ломанулся к зеркалу — посмотреть, проверить себя, неужто и впрямь он тот мужик, которого можно назвать Гогой.

Пятнадцать лет назад он подумал, что пора жениться. Ну, чтобы дом, семья, дети... Маячила какая-то картинка: жена, хорошенькая, веселая, встречает его нежной улыбкой. Он с работы, усталый, дети кричат: "Папа, папа пришел". Папа раздает детям гостинцы, девочке — куклу, мальчику — машинку. Потом все садятся ужинать за большой круглый стол. Жена из супницы разливает дымящееся харчо (борщ, рассольник), заботливо предлагает всем сметану. И все улыбаются, благодарят... Потом жена с той же улыбкой уносит тарелки, очередь жаркого (голубцов, котлет по-киевски), следом — десерт. Потом дети, поблагодарив мамочку-папочку, отправляются в детскую, жена моет посуду, а Георгий, благодушно попивая кофеек (чаек, пивко), не спеша рассказывает своей любимой новости, а она слушает, не перебивая, только кивает с понимающей улыбкой. Потом... Ну, там разные варианты этого "потом".

Кино

Алка на роль понимающей, с нежной улыбкой, жены годилась вполне. Умненькая студентка, хорошенькая, веселая, остроумная, когда надо — тактичная. Целый год Георгий присматривался, встречал-провожал, устраивал свои проверки, даже провоцировал. Получалось — вроде ничего, стоящая девушка. И на предложение руки и сердца отреагировала правильно — зажмурилась от счастья, вспыхнула от нахлынувшего волнения, кинулась на грудь, припала к этой груди. Георгий мужественно расправил грудную клетку, почувствовав себя Тарзаном, Индианой Джонс и Микки Рурком одновременно.

Алка постоянно повторяла: "Будет все, как ты захочешь", и это тоже чрезвычайно нравилось Георгию. Нравилось, что он такой сильный, принимающий решения, а она такая трогательная, чуть что — слезки и губки дрожат. Кино.

Но кино — это ведь не только "Девять с половиной недель". Был еще фильм, где Майкл Дуглас устраивал такие разборки со своей блондинистой женой, кажется, из-за пустяков началось — кто-то из них любил кошек, а другой, наоборот, собак. Да и у Ким Бессинджер с Микки Рурком тоже ведь ничего не получилось в тех самых "Девять с половиной недель".

Ритуалы

Насчет супа из супницы Алка, правда, быстро схватила. Георгий приволок ей эту супницу, Алка прилежно переливала горячие щи в огромную емкость, рассчитанную на ведро этого самого "первого". Щи быстро остывали от бессмысленных манипуляций. Алка злилась, но продолжала ломать комедию, хоть в мойке и набивалась куча замызганной посуды. Георгий сидел посреди тесной кухоньки, на узком столе громоздилась куча ненужной сервировки. Алка смотрела на него с жалостью, ее кривоватая улыбка никак не походила на нежную и ласковую, что Георгий нарисовал себе в мечтах.

Через год ему самому надоел этот спектакль. Алка вздохнула с облегчением, но поведение свое изменила в корне. Вместо того чтобы вообще что-то там разогреть, а тем более подать, кидала через плечо:

— Суп на плите, котлеты вчерашние в холодильнике.

И шла к телефону, к прерванному разговору Бог знает с кем, и смеялась кому-то писклявым, под девочку, смехом, преувеличенно охая, переспрашивала заинтересованно.

Георгий в молчании, за газетой съедал свой ужин и в очередной раз спрашивал себя тоскливо: "Почему все не так, как надо?" А как надо? Ну не идиотничать же на самом деле с придумыванием застольных ритуалов? А как тогда? И вообще — зачем?

Скучно, чаще — молча

Сначала Георгий понял, что Алка его не любит. Нет, не в такой последовательности — любила-разлюбила, а просто — не любит, и все. Вопрос про то, любила ли она его когда-нибудь, Георгий задавать трусил, иначе ведь... Для начала устроил банальную слежку, ох и увлекательное это было занятие — азарт, охота, как след взять спаниелю. Даже задышалось как-то по-молодому, в глазах — блеск, в походке — легкость, ноги — пружинят. Слух, интуиция, анализ и прогнозы. Но и эта игра скоро надоела, потому что Алка ну никакого, просто никакого решительно повода не давала подозревать ее в каких-то там адюльтерах и связях на стороне. Жизнь его жены, как убедился с недоумением Георгий, — одна сплошная рутина, скука и однообразие. Встречи в основном с неинтересными, даже ей неинтересными, подружками, родственниками, случайными, вполне безобидными, знакомыми и сослуживцами.

А более или менее живой интерес Алки к проблемам этих самых знакомых и родственников — это хоть какая-то возможность прожить день, или два, или неделю, без набившего оскомину лицезрения недовольной физиономии собственного мужа.

И насчет детей. Насчет двоих. Алка уклонилась, сказала — пока хватит. А Георгий и не настаивал. Потому что не знал, что, собственно, и с одним делать, с единственным сыном Романом.

Слава Богу, выручила мать, мать Георгия. Она, внимательно присмотревшись к их жалким родительским попыткам быть образцовыми папой-мамой, взяла мальчика под опеку. И Алка и Георгий вздохнули с облегчением. Так что куда им еще одного мальца или девчушку, что, опять на бабушку?

— Скучно, скучно-то как, — бормотал про себя Георгий, видя, как Алка "делает личико" и спешит к очередной приятельнице, чтоб засесть там плотно часа на три-четыре на чужой кухне. Хорошо вон бабам, всегда найдут чем заняться — хоть пирогами, хоть прическами.

Вот так и жили — скучно и чаще молча. Иногда Алка, из вежливости, как думал Георгий, начинала пересказывать ему прочитанную статью в газете, или сплетню, или... Георгий под знакомую, ставшую монотонной, интонацию только что не засыпал — все известно было наперед, все новости, все сплетни...

С понедельника

Иногда с отчужденным каким-то злорадством он видел, что Алка стареет, видел, как хмурится она перед зеркалом, вбивая в уголки глаз крем на ночь.

— На себя посмотри, — огрызнулась однажды она.

Георгий не успел спрятать торжествующей улыбки — что его сорок пять? Самое то — для знатоков.

Каких таких знатоков? И любителей не просматривалось. Наклевывался тут как-то романишка на работе, но, пока Георгий приглядывался, время тянул — как бы все половчее, без проблем устроить, — дама взяла и замуж вышла, с работы уволилась и вообще из Иркутска уехала. Георгий потом ходил неделю или две с таким опустошенным сердцем, что почти и поверил сам, что влюблен был горячо и в первый раз в жизни, и вот судьба-злодейка разлучила любящие сердца. Потом успокоился, и вся эта муть про любящие сердца улетучилась, но долго еще с каким-то стыдом вспоминал он взгляд той самой сослуживицы. Что там было — укоризна? Разочарование? Ничего не понял ни в ней, ни особенно в себе, потому что стыдно, что тупой, это как контрольную по алгебре завалить — сиди, пыжься, красней, потей, а смысл один — дурак ты и бестолочь, если простого уравнения не смог решить.

В такие минуты его сильно пробирала жалость к самому себе, даже в припадке истинного и чистейшего парения души принимался он и Алку жалеть: вот почему они такие бедные и убогие, живут как овощи — ни себе ни людям, ни сами полюбить не в состоянии, ни другим дать.
Минуты просветления заканчивались слезами и обещанием самому себе начать новую жизнь с понедельника, а лучше с завтрашнего дня, да хоть сегодня. Вот сегодня бы и начать. Смутно вспоминались какие-то слова — то ли ответа, то ли привета, вспоминался Алкин, как казалось Георгию, ждущий, исподлобья, взгляд. Про такой взгляд говорят — с надеждой.

С кем выпить?

Пожить раздельно предложила Алка, Георгий было кинулся к своим неумным предположениям насчет любовников, но Алка так устало и пренебрежительно взглянула и плечами пожала:

— Не смешно.

И добавила просяще:

— Ты поживи пока у матери, пока они с Ромой на юге. За квартирой присмотришь, цветы будешь поливать, и вообще...

— Что вообще-то, что вообще! — опять взвился Георгий и осекся, потому что его истерика была бы сейчас неуместна — действительно, не смешно...

Его мать каждый раз увозила Ромку в Туапсе, к племяннице, там была большая и дружная семья — с огромным домом, со столом во дворе, увитым виноградом. И Ромку, и мать там любили и ждали с нетерпением, как только заканчивалась школа. А Георгий потом с обидой слушал рассказы сына, как они ходили на рыбалку, попали в шторм, но сети спасли, даже поплавков не растеряли.

Георгий каждую осень, встречая их с юга, давал себе слово, что уж на будущий год он точно расстарается — да вот хоть на Байкал они поедут, вот где настоящая рыбалка.

Первое время Рома верил и все спрашивал отца — когда же они в самом деле махнут на Байкал, потом расспросы мальчика утихали, он насмешливо поглядывал на вдохновенное от вранья лицо родителя, словно хотел сказать: "Ну что ты, папа, надсажаешься, мне же это совсем не нужно".

С Ромкой — стыдно, с Алкой — скучно. С жалостью к себе опять подумал, что вот и друзьями не обзавелся, даже хобби никакого завалящего и то не случилось. Собирают же некоторые особо заядлые марки, значки, монеты. Георгий знал одного мужика — тот вообще клады искал, даже оборудование имелось, снаряжение специальное. Вот тому мужику Георгий точно завидовал.

А еще — в горы люди ходят, с аквалангом ныряют, путешествуют, из театров не выводятся, книжками редкими меняются. Водку пьют, в конце концов.

И Георгий с тоской подумал, что и выпить ему не с кем.

Тоска

От материнской квартиры он отвык. Одно дело приходить наскоками с редкими продуктовыми передачами, это еще попервости было, в самом начале, Алка пекла торт и отправляла Георгия с этим тортом к матери, а потом и ей надоело, сама сказала, что стряпуха из нее никакая, лучше деньгами, сама Мария Федоровна и распорядится этими деньгами как надо. Тем более что Рома больше у нее живет.

Иногда, правда, Георгий возил мать на рынок. Раньше часто, сейчас реже. А когда последний раз? А последний раз был в прошлом году...

Из дома матери он как будто вырос, все о какие-то углы бился, сворачивал стулья и полки, даже пару чашек разбил, а потом оглянулся пугливо — словно в ожидании подзатыльника. Смел осколки чашек в совок, сам себе усмехаясь — какие подзатыльники? Сроду не было никаких подзатыльников.

Ходил на работу, потом шел в магазин, толкался там перед прилавком под скучающими взглядами молоденьких продавщиц:

— Вы чего-то хотели, мужчина?

От обращения "мужчина" краснел свеклой, торопливо хватал пачку опостылевших пельменей, приходил домой, варил там эти пельмени и съедал с отвращением, давясь переваренным тестом перед телевизором, под завывание очередного ретивого шоумена.

Спать ложился рано, еще и десяти не было. Ворочался в постели, смотрел в окно, ждал ночи. А ночи все не было, только сумерки, сумерки, и сна не было. Да, собственно, и слез. Одна тоска — бесслезная, мутная, и лоб в испарине.

У самого синего моря

Алка позвонила через полтора месяца:

— Ну, ты как? — спросила она.

— Плохо, — неожиданно признался Георгий и замолчал.

Алка тоже молчала. А Георгий вдруг услышал стук собственного сердца — вот она сейчас положит трубку, и что тогда?

Алла неуверенно спросила:

— Ты, может, есть хочешь?

— Да, да, очень хочу, — торопливо отозвался он и даже закивал для верности.

— Приходи тогда, поешь хоть, а то сидишь, небось, на одних пельменях.

— На пельменях... сижу, — вздохнул по-сиротски Георгий.

Алка подавала ему есть, он быстро съедал и смотрел на нее, прося добавки, один раз, когда она отвернулась, чтобы достать что-то из шкафа, даже хлебушком подтер соус в тарелке. Алка обернулась, а он покраснел.

Потом сидели перед телевизором, там мелькала чужая жизнь — веселая, грустная, разная, смешная и убогая — кто его знает, подумал Георгий, может, и правда люди именно так и живут.

— Знаешь, мы кто? — вдруг спросила Алка.

— Кто?

— Старик со старухой... У самого синего моря.

— Это которые с разбитым корытом? — спросил Георгий с ужасом.

Алка грустно улыбнулась. Улыбка у нее вышла нежная, эта улыбка напомнила ему что-то прежнее, не то, что придумывалось, сочинялось, а настоящее — то, что было. А что было, то и не уйдет никогда.

На следующий день Алка с Георгием улетели в Туапсе к сыну.

Метки:
baikalpress_id:  3 504