Прости... Люблю...

Столичный гость

— Ой, да у нас гости! — умилилась Раиса Дмитриевна, сложив пухлые ручки на круглом животике. Оглядела скудный стол и укоризненно нахмурила бровки:

— Что же ты не угощаешь, Ира, приличного человека.

"Приличный человек" заерзал на стуле, но гордость не позволяла тушеваться вот так по-детски, поэтому бормотнул почти с вызовом:

— Спасибо, не голоден!

— Как же не голоден! Как же не голоден! Вон худой какой — кожа да кости! Ира, живо котлеты грей и достань там... из шкафа.

В шкафу стояли дареные за верную службу и усердие "презенты". Раиса Дмитриевна трудилась медсестрой в больнице и ее, кстати непьющую, частенько одаривали идущие на выписку уже не больные, а выздоравливающие. Чем одаривали? Коньяком, разумеется, и конфетами. Конфеты они с Ирой съедали, а бутылки рядами стояли в шкафчике, неинтересные хозяйкам, нужные в одном только случае — дорогой выпивкой Раиса Дмитриевна расплачивалась с соседом по даче за нужную ей помощь по хозяйству, иногда слесарю перепадало, если кран поменяет или там трубу залатает. А так... Ну и зачем, спрашивается, вдовой медсестре и ее дочери, вчерашней школьнице, эта дорогущая бакалея. Ни уму ни сердцу подарочки. Но брать брала, не обижать же людей — от чистого сердца как-никак.

Ира под одобрительным взглядом матери собрала на стол, Раиса Дмитриевна тоже присела ненадолго, задала пару вопросов гостю и, не вслушиваясь в ответы, засобиралась на дачу. Уже в дверях обернулась, улыбка широкая, добрая:

— Ну, очень приятно было познакомиться, — подняла сумки, Ира закрыла за матерью дверь.

— А у тебя хорошо, приятно, — промямлил Славик, освоившись.

Ира, польщенная комплиментом, подлила гостю коньячку, а потом, подумав минутку, и себе.

Хороший вечерок, легкий неслышный дождичек из приоткрытого окна, запах сирени. Сирень Славик нарвал прямо на улице, пока Ира, обмирая от страха, оглядывалась по сторонам в поисках грозного милиционера или бдительной старухи из соседнего подъезда. Но все обошлось, контрабандная сирень водружена в трехлитровую банку — подходящей вазы в доме не нашлось. Ира предложила чаю, Славик на чай согласился. Потом вот мать пришла — угостила коньяком. Сама бы Ира никогда не догадалась предложить молодому человеку коньяк. И какому человеку — артист! Столичный гость!

Такие лица, такие имена

Контрамарки дала соседка в обмен на услуги Раисы Дмитриевны — медсестра делала ей уколы и измеряла давление, никакой благодарности не требовала, а за контрамарки поблагодарила горячо — не за себя, за дочку, какие у Ирки, спрашивается, развлечения, пусть хоть по театрам с подружками походят.

Вот они — Ира и ее подружка Таня — и ходили на все спектакли, даже цветы дарили, трогательные провинциальные поклонницы, а потом повезло — им даже удалось достать приглашение на капустник в Дом актера, туда, где никаких посторонних, только свои.

Девочки забились в дальний угол и, хлопая глазами, смотрели с восторгом, хлопали в ладоши с благодарностью — такие рядом люди! Такие лица! Имена!

Лица и имена сновали из зала в бар и обратно, веселье нарастало, атмосфера была такой домашней, что скоро и к Ире и ее подруге обращались уже как к своим — да и откуда чужим взяться на семейном этом празднике. Там Ира и познакомилась со Славиком. Славик сидел чуть поодаль от главных участников представления, кусал губы, Ире даже показалось, что он похож на ребенка, которого не взяли в интересную игру. Ира смотрела, смотрела на него, а потом встала неожиданно и пошла прямо, прямо и сказала, глядя в чужие, полные слез глаза:

— Пойдем погуляем.

Он молча кивнул, отважно взял ее за руку и под недоуменным взглядом оторопевшей Ириной подружки они вышли на улицу. Долго гуляли молча, потом подошли к парку, кружили там по аллеям, Славик сосредоточенно о чем-то думал, вздыхал прерывисто, курил бесконечно, а потом сели на скамейку, и его прорвало. Он говорил, говорил, говорил. О своем детстве говорил, о том, как его не понимал никто — его призвания, а он всегда знал, что сцена — это и есть настоящий дом, а если угодно — храм, и пусть, пусть никто не понимает его, не верит в его талант, но он сам знает и идет за звездой.

Если будет плохо

Ира не перебивала, только кивала и сочувственно дышала в такт. Славик, совершенно умотавшись рассказом и своими горячими слезами, совершенно обессилел, так что Ире пришлось волочь его к дороге, ловить такси и везти в гостиницу. Увидев знакомое здание, Славик встрепенулся, опять оживление мелькнуло на бледном его лице, Ира записала торопливо свой телефон на клочке бумаги, шепнула умоляюще "Звони!" и добавила вообще из какой-то будто пьесы: "Если будет плохо". Славик в тон ей улыбнулся печально и исчез.

— Ну какие звонки, Ира! Какие звонки, — возмущалась раздосадованная нелепыми поступками Ирина подруга, которую Ира так нагло бросила одну посреди незнакомых людей, — она там одна, как попрошайка, смотрят на нее: ты чья, девушка?

Прибежала вон к Ирке выяснять отношения, а та сидит с обалделой физиономией и причитает: "Он позвонит, он обязательно позвонит".

— Да кому ты нужна! Кому мы нужны! — поправилась подруга. — Он артист, понимаешь, у него в каждом городе по пять штук в минуту набирается!

Ира лепетала, что Славик пока не артист, только хочет им стать, работает осветителем, но все равно добьется признания и поступит, обязательно поступит в свой театральный институт.

Подруга еще возмущалась, говорила, что Ире самой надо думать о поступлении, а потом зазвонил телефон, это был Славик, он сказал, что сегодня выходной и не могла бы она подойти к фонтану, тут сквер, как-то он называется, ах да, сквер Кирова...

Подруга открыла рот, пока Ира, судорожно вывалив на кровать всю имеющуюся у нее одежду, вплоть до свитеров и рейтуз, выбирала, что надеть на свидание?

Потом подруга вышла из оцепенения, дала пару дельных советов, даже предложила свою белую сумочку, которая была в тон к Иркиным босоножкам...

Девушке восемнадцать

Было лето, девушке восемнадцать, девушке, правда, надо думать о поступлении, потому что в прошлом году не набрала проходного балла, чем мать расстроила чрезвычайно, но ведь целый год просидела за книжками, ходила на консультации, мать даже за репетитора заплатила... Но девушке — восемнадцать. Лето.

А потом Славик уехал. Театр двигал дальше — гастроли продолжались, впереди Дальний Восток, впечатления, знакомства. На вокзал, сказал Славик, ехать не надо. Но Ира все-таки пришла, пряталась там в толпе провожающих, смотрела, как Славик грузит коробки, тюки, чемоданы. Ей даже показалось, что он ее заметил, но отвернулся. Вот такое было лето.

А потом Ира родила Катю. Но это уже совсем конец зимы шел. В воздухе даже пробегали струи теплого свежего ветра, обещавшего весну и перемены. Хотя сколько их еще нужно — перемен. Дочка Катя — вот и перемена. Перемена жизни, перемена судьбы, перемена участи.

— Ты хоть адрес его знаешь? — кричала мать.

— Нет, — отвечала Ира.

— А фамилию, отчество, год рождения?

— И фамилию не знаю.

Мать смотрела на Иру почти с ужасом, Ире потом не раз приходилось вспоминать этот взгляд — чтобы объяснить хотя бы себе самой причину равнодушия ее к внучке. Полоса отчуждения — это твои дела, твои заботы. Все. Точка.

Они почти не разговаривали.

Ира пыталась общаться:

— Мама, я пирожков нажарила, твои любимые, с капустой.

И видела — сам звук ее голоса для Раисы Дмитриевны мерзок и отвратителен. Поэтому Ира и отошла, как будто в сторону, так бывает — можно находиться в метре друг от друга, а такая пропасть между тем, расстояние.

Ира задавала себе редкие вопросы: почему мать с ней так? Но вопросы редкие, потому что робкие. И никто ничего не объяснит. Почему любят, почему не любят, почему самые близкие мучают друг друга. Однажды Ира проснулась ночью и услышала довольно громкие причитания:

— За что это мне!

Мать, наверное, плакала в своей комнате. Плакала о своей жизни, которая была напрочь загублена смертью мужа — раз, бессовестным проступком дочери — два.

Ирке пришлось жить опустив глаза, сторониться соседей, подружек. А Катя росла и не замечала того, какой катастрофой оказалось ее появление на свет: росла и радовалась. И учила этой радости мать.

Однажды, Кате было уже двенадцать, Ира даже решилась отпустить дочку в лагерь — Катя умоляла, лагерь был спортивный, за детьми уход и внимание пристальное; Раиса Дмитриевна, по обыкновению, проводила время на даче, а Ира...

Опять за старое

А Ира пригласила знакомого мужчину в гости. Ладно, малознакомого, три раза видела — здрасьте, до свидания. А тут вдруг молодая удаль, как хмель в голову:

— Приходите на ужин, Володя.

Володя пришел. С цветами, между прочим, три гвоздики, плюс коробка конфет, плюс бутылка вина.

Ира с ужином расстаралась, закуски, салаты, горячее. Но до горячего дело не дошло, потому что дверь открылась, а на пороге замаячила Раиса Дмитриевна, она торжествующим взглядом обвела гостя и обомлевшую, принарядившуюся по такому случаю дочку и голосом трагической актрисы, теряющей все — родину, честь, славу, произнесла:

— Что, опять за старое?

Бедный Володя... Бедный Володя прихватил свою курточку в прихожей и унесся в ночь, небытие, к другим совершенно людям, у которых нет этих жутких интонаций в голосе, они не знают тех слов, что способны убить.

За буйки не заплывать

Так что никакой такой личной жизни у Иры не случилось, скоро ее вообще стали звать Ирина Викторовна, и все заботы ее свелись, в принципе, к одному, но главному — воспитанию дочки Кати, стать хоть на какое-то время для дочки тем буйком, страховочным и спасательным в страшном и опасном житейском море. Что там пишут в плакатах? За буйки не заплывать!

Но у Кати же характер. И поэтому уже лет с тринадцати Катя начала проверять окружающую среду на прочность, в основном, конечно, мать. На территорию Раисы Дмитриевны Катя не посягала — в смысле на территорию чувств бабушки, ее стремлений (ну, стремилась же она куда-нибудь, на дачу, к примеру), обид и пр. Все психологические эксперименты Катя проводила с матерью. Там много чего было — от пачки сигарет в портфеле до украденной у подружки косметички и отловленной матерью этой подружки.

Ирина удары судьбы принимала стойко, раз и навсегда сказав себе: это моя дочь, у нее есть только я, нас в этом мире двое... Такой доморощенный аутотренинг.

Православные священники говорят, что сильнее материнской молитвы ничего нет, поэтому мир и стоит еще — на силе защиты материнской молитвы, только она и выведет из хаоса и бардака.

Ирка шептала свои слова без слез, но истово, без страстной просьбы, а смиренно и покорно.

И понемногу тот огонь, что бушевал в ее дочке, начал стихать, пока ровное пламя не засветилось тишиной и взрослой уже усталостью от детского своего бунта.

Крылья

Они хорошо жили — эти мать и дочь, без болтовни, без женских "секретов", без игры в подружек.

Однажды Катя пришла домой и сказала:

— Мама, я влюбилась, мы знакомы неделю, он завтра уезжает, зовет меня с собой. Что делать?

— Любишь? — спросила мать.

— Очень, — вздохнула дочь.

Ира отпустила ее, потому что любила, потому и отпустила. А любовь — это такие крылья, на которых лететь, лететь...

Катя с мужем живут в городе, которому вернули его имя — Санкт-Петербург, у них растет сын, Ира часто приезжает погостить, Катя со слезами просит маму остаться, но Ира гладит дочку по голове и говорит, что не может, потому что... потому что — сама понимаешь.

— Понимаю, — кивает Катя.

Потому что есть еще другие слова, их тоже кто-то ждет, например странная, но такая дорогая...

... В ожидании Иры Раиса Дмитриевна все ходит и ходит по пустой квартире, заходит в комнату дочери, сидит там долго, часами, на ее диванчике, гладит ее подушку, потом вглядывается в фотографии внучки на стенах: Катя с сыном, Катя с мужем. Смотрит и плачет. Вот ей кажется — зашла бы сейчас Ира в комнату, все бы ей сказала, те слова, главные. Главные слова для единственных: "Прости, люблю".

И смотрит, смотрит на дверь, в окно. Ждет.

Метки:
baikalpress_id:  26 051