И жизнь — одна, и любовь — одна

При чем здесь кошки?

Она решила ехать поездом. Хотя если уж спасаешься бегством, то несись, лети — с реактивной самолетной скоростью. Но Вера всегда любила поезда, еще с раннего детства, когда, как только начинались каникулы, мать сажала ее на проходящий мимо Иркутска поезд, бригадиром которого был дед. В дорогу помимо куколок и мишек Вера обязательно брала с собой очередного кота, жившего у них в тот период. Коты, кошки, котята, их имена, повадки, фотографии остались в памяти.

Кажется, уж мало осталось домов, где так любили бы животных. Вера, ее мать, ее родные. Сейчас Вера приходит в гости, ей предлагают посмотреть на призера и дипломанта, кастрированного, разжиревшего, перекормленного дорогой дрянью из банок. И собаки, и кошки — так думает Вера сейчас — просто часть интерьера или раздела книжки, где вдумчивые психологи настоятельно рекомендуют родителям "привлекать любовь к братьям нашим меньшим" их деткам, у которых и с родными сестрицами и братишками насчет любви не очень, а тут, пожалуйста, — полюбите этого серенького за его ушки, за его хвостик, за его глазки, за его преданный собачий (кошачий) взгляд.

Дед Веры принимал кошачью стаю, и столько лет прошло, а Вера помнит руки деда с каким-нибудь непременным очередным Васей. Сильные и нежные руки, Вера помнит фотографию одного гениального лауреата Нобеля с таким вот кошаком на обложке.

При чем здесь кошки? Перестали любить кошек-собак? Перестали вообще любить? Любить, любить, любить... Ну сколько можно?! Опять о любви.

Что ты можешь знать?

Нужно наконец собрать чемодан. Или сумку. Или две сумки. Никаких истерик, никакой поспешности, сесть, хорошо подумать, а лучше взять лист бумаги и спокойно записать, что ей все-таки понадобится. Раньше, когда много приходилось ездить в командировки, собиралась без суеты, ничего не забывала, потому что все записывала по пунктам: тряпки, косметика, белье, обувь, а потом галочки ставила, что все уложила. Сумка стояла с аккуратными пакетами, ничего лишнего.

О Господи! О чем она опять? Ничего лишнего... Кроме нее самой, самой Веры, лишней самой себе и своей жизни.

Паша сказал:

— Я сделаю так, как решишь ты.

И что-то странное во взгляде — никакой затравленности. Пашу вообще трудно представить с затравленным взглядом. Еще он сказал:

— Извини.

И в окно уставился.

А что там, в окне? Там деревья и дома, тысячи раз виденные деревья и дома, но лучше смотреть туда, чем в лицо Вере, когда она, справляясь плохо с услышанным, сама ловила себя на том, что примеряет будто гримасу — негодования ли, отчаяния, возмущения. Словом, того, что должна чувствовать и переживать женщина, которой муж только что объявил, что он полюбил другую.

Они двадцать лет вместе. Та, другая, старше Веры на пять лет. С ума сойти! Так не бывает! Уходят к молоденьким, наивным, глупым, уходят, чтобы учить их уму-разуму, чтобы гордиться ими как призом, как дипломом, как медалью на выставке. Собачьей выставке.

Паша поморщился, как от резкого, подобного тому, как ножом по стеклу, звука, когда Вера принялась лепетать первое, что пришло ей в голову; кажется, был нелепый вопрос про старость, потом, сама себя перебивая, несла и чушь, и околесицу про то, что страсти кончаются, ничего не остается, кроме разочарований.

А Паша морщился, потом тихо сказал, не ей, а кому-то себе, тому себе, с кем и говорил последнее время:

— Что ты вообще можешь знать об этом?

Лучше бы она начала бить посуду, чем пускаться в дичайшее это путешествие — слова, как кочки, прыгаешь с одной на другую, от одной банальности к другой, жуткий страх, что кочка не держит. Лекция про чувства. Как она их понимает. Где она набралась этих слов, этих глупостей, сенсаций, этой скорби в голосе?

Паша смотрел почти с сочувствием.

Лучше бы она начала бить посуду. Но бить посуду — это такое дело... это уметь надо. А она села, поджав губы, и барабанила, будто по чьей-то подсказке.

Как собака без хозяина

И вдруг Вера выпалила:

— А как же Катя?

Муж посмотрел на нее с усталым каким-то изумлением, словно видел в первый раз, он смотрел на нее даже с брезгливостью — неужели Вера все-таки дура?

Вера почувствовала огромный смысл слова "пошлость". И стыд от того, что ведет она себя этим самым пошлейшим образом. Приплести сюда дочь. Катя вышла замуж, уехала к мужу, родила сына, назвала сына Павликом в честь деда.

Что еще?

Но все слова были сказаны, и Вера ожесточилась. Они еще дня три толкались на тесном пространстве их заставленной двухкомнатной квартиры, а потом Паша уехал. Сказал, поживет на даче. Вот как хорошо! Он на даче, на свежем воздухе, просыпается под пение птиц, а Вера тут воет, как собака без хозяина.

Впрочем, что тут сочинять-придумывать? Ну какой Паша хозяин? И какая Вера собака?

Именно так

Ну, жили, хорошо ли, плохо ли, двадцать лет. Нормально жили, как все. Катя родилась. Катины ясли, Катин детсад, картины, игрушки, книжки, потом тетрадки. Паша делал с ней уроки, пока Вера жарила котлеты, самодовольно прислушиваясь к бормотанию отца, объяснявшего трудное решение задачки.

Катя выросла, встретила Борю, бросила институт, да ну, сказала, неохота, потом, потому что Боря — это сейчас, надо будет — закончу. Если надо будет. А сейчас — любовь, поэтому за Борей на край света.

Вера собрала семейный совет, всех посадила за стол и произнесла монолог. Вот примерно такой же по дурости, как Паше о его... любви.

Дочь тоже сказала:

— Ну, мама, что ты во всем этом понимаешь?

А муж и отец сидел молча, уставившись в окно — туда, где дома и деревья, сто раз виденные дома и деревья.

— И вообще, мамуля, мы с папой обо всем договорились, правда, папа? Тем более что у меня ребеночек будет!

И Пашино лицо посветлело, он широко разулыбался, а Вера одно только и чувствовала — ожесточенную ярость, неприязнь к ним обоим, уже договорившимся без нее, за ее спиной.

И Вера опять сказала, как говорят в дурном кино:

— Вот так и устраиваются заговоры.

Катя легко вспорхнула и защебетала:

— Именно так, именно так...

И тотчас взяла сумочку, расцеловала дорогих родителей и ушла, потому что внизу уже маячил Боря. Их уже мчала машина в аэропорт, когда Паша сказал, что он сам велел Боре не приходить и не участвовать в домашнем спектакле.

— Это ты про меня, что ли? — возмутилась Вера, — Это я у вас монстр и представления закатываю?

Почему она не умеет плакать и бить посуду, как все нормальные женщины? Почему она тут же не кинулась к телефону, чтобы рыдающим голосом сообщить подружке подробности той чудовищной клеветы, которую на нее обрушили?

Но из всех подружек была только Ольга. А Ольгу полюбил ее муж Паша.

Смирновы

Смирновы переехали в их дом, когда Кате было года три, а у Смирновых мальчик, Костя, уже ходил в школу. Их соседство, не переходя в дружбу, укрепилось в товариществе, необременительном, без пылкости, без признаний в чем-то вечном — все юные дружбы грешат этим перебором.

Ольга с Верой, встречаясь во дворе или на лестничной площадке, беседовали оживленно и с приятностью, забегали друг к дружке на чаек, обменивались рецептами, одалживались хлебом-солью и стульями на случай нагрянувших гостей. Сами насчет гостей друг дружке глаза не мозолили — и вместе, и врозь.

Паша с Ольгиным мужем, красивым высоченным хохлом из Западной Украины, перебрасывались легкими шутками, анекдотами, занимали втихаря от жен денежку под зарплату. Хорошо, потому что никто ни к кому не вяжется.

Паша с Верой еще погуляли на проводинах — Костя уходил служить, а потом слал письма из армии, передавал приветы, особенно рыжей Кате. Катя на "рыжую" фыркала.

Что потом? Потом Костя вернулся из армии, ушел работать на автобазу к отцу, и Вера часто видела их вдвоем — как они идут с работы, а Ольга в дверях ждет их, из кухни — запахи пирогов, борща.

Ольгин муж заболел неожиданно, началось все с легкой простуды, кашель, кашель не проходил, осложнение на сердце, Ольга ходила черная.

И у гроба стояла, всматриваясь в лица окружающих мутными глазами, словно не узнавала.

Вера долго не решалась зайти потом, навестить по-соседски, а когда собралась, долго подбирая слова сочувствия, то увидела вещи сложенными, Ольга ходила по квартире, сосредоточенно высматривала что-то, бормотала себе под нос:

— Книжки, посуда, белье в коричневой коробке.

Они разменяли квартиру — Костя собирался жениться на девушке, которая ждала его из армии.

Посидели, Ольга вяло предложила чаю, Вера поспешно отказалась, даже замахала руками, заспешила домой: "суп на плите выкипает", зачем-то наврала она. Ольга ее не удерживала.

А потом, спустя год или два, Вера встретила Ольгу на рынке, они обе потолкались вдоль прилавков, говорить было не о чем — обычный треп, что цены — бешеные, что обвес — наглый, что погода в этом году не понять что, как, впрочем, и в прошлом, что на даче у Веры сгорела клубника, что у Ольги — внуки, погодки, зато невестка — хорошая девочка.

Постояли на остановке, обещали созвониться, на прощание Ольга, равнодушно вполне и вполне по ритуалу, будто вспомнила напоследок, что так положено, просила передать Кате привет и, конечно, Паше.

Паша на "привет" хмыкнул, спросил нечленораздельно, не отрываясь от спортивной газеты:

— Ну, как она?

Вера принялась подробно рассказывать, как, но Паша не слушал, углубился в чтение.

Он знал Ольгу все эти годы, лет пятнадцать-шестнадцать, и ничего. А что потом случилось? Что?!

Ничего. Встретились на улице. Он увидел ее, она увидела его. Все как у всех. Увидел.

Поезд

Вера ехала в поезде. Читала, спала, смотрела на проплывавшие картинки. Потом приехала. На перроне стояла Катя, рядом Боря и совсем рядом Павлик, живой, глазастый, застенчивый.

— Я на дедушку похож, — сообщил он Вере в первый же вечер.

Вера прожила у них месяц, но отпуск заканчивался, надо было возвращаться. И она возвращалась.

Катя с Борисом и маленьким Павликом, так похожим на дедушку, отмахали положенное на перроне и шли втроем, обнявшись, а Вера смотрела на них с завистью и обидой.

— Домой? — спросила соседка.

— Домой, — Вера неопределенно пожала плечами.

— И мы домой, — доверительно сообщила соседка, — тоже внуков навещали. Андрюшиных внуков, — улыбнулась она вошедшему в купе мужчине.

— Андрей Александрович, — представился он и принялся освобождать нижнюю полку для пущего Вериного удобства.

— Что вы, — завозмущалась Вера, — я на верхней запросто.

Но Андрей Александрович только смеялся, легко перебрасывая матрац и подушку.

Они ехали домой, в Москву. Они не напрягали Веру суетливым вниманием и разговорами. Читали книжки, играли в дурачка, покупали у торговок горячую картошку и малосольные огурчики. Обнимались в тамбуре.

"Надо же, — думала Вера, — а ведь им больше шестидесяти".

— Семьдесят, — услышала она голос соседки, — Андрею Александровичу в этом году семьдесят исполнилось.

Вера удивленно подняла брови.

— Не может быть!

— А я помладше, — закокетничала жена Андрея Александровича.

И добавила неожиданно:

— Мы ведь поздно встретились. Знакомы были всю жизнь, а разглядели друг друга спустя долгие годы.

Слезы

Стучали колеса, мелькали фонари на станциях, прорезая темноту купе острыми линейками света. Вера плакала. Наконец пришли слезы. Вера плакала слезами освобождения и радости, радости, что заливала ее всю, вымывая черноту зависти и злобы. Рядом, чутко прислушиваясь друг к другу, спали, оберегая сон, эти любящие, нашедшие самое главное через столько лет.

Вера ехала в трамвае с вокзала и новым, обновленным взглядом смотрела на город, на людей. Она знала, что скажет Паше, она скажет, что вела себя глупо и нелепо. Но она поняла главное — нельзя никому мешать. Если любишь — отпусти. Потому что жизнь одна. И любовь — одна.

— Паша, Паша, — шептала Вера, — будь счастлив.

На душе ее было спокойно, и слезы высохли.

Комментарии

Нажмите "Отправить". В раcкрывшейся форме введите свое имя, нажмите "Войти". Вы представились сайту. Можете представиться через свои аккаунты в соцсетях. После этого пишите комментарий и снова жмите "Отправить" .

Система комментирования SigComments