Легкие сны о любви и надежде

Что случилось? Да ничего не случилось — Ляля разошлась с мужем. Разошлась, потому что он ей изменил. Нет, не так — разошлась, потому что он ей изменял.

Ляля два дня сидела на телефоне, обзванивая больницы, друзей, приятелей, просто знакомых и даже забытых сто лет Костиных одноклассников, а потом Костя и явился — заявился. Примеряя на себя чужую, уродующую его ухмылку, Костя проговорил слова, смысл которых до Ляли не сразу дошел, она к тому времени маленько так была не в себе: сказались все-таки кошмары двух последних дней, когда Лялино воображение рисовало ей
кадры-картинки побитого, израненного мужа, истекающего где-то в неизвестности кровью.

И когда Ляля охнула, увидев этого мужа целым и невредимым, даже выбритым и с запахом дорогого коньячку, Ляля, обняв его тогда в порыве чувств, с облегчением припала к милому, дорогому, любимому и единственному — вот этот рывок и был последней секундой того, что Ляля называла своей семейной жизнью.

А дальше — все как у всех. Ляля почему-то со скукой вспомнила, как подруга Светка сравнила происходящее с ней (со Светкой!) — землетрясение. Земля из-под ног. Чего-то там, в земле, в ее внутренностях, болит, раскалывается, обнажается гигантской раной — провалом, дробится, рушится.

Тот человек, которого Ляля выбрала себе в мужья, который выбрал Лялю в матери своей дочурки, ушел два дня назад на работу — день обычный, будний, с утра — завтрак, разговор быстрый о планах на вечер, поручения-просьбы: ладно, пока-пока, я позвоню, как буду заканчивать, может, сходим куда-нибудь. И больше ничего, потому что этого человека, Кости, больше нет. Исчез, испарился.

Перед Лялей сидел незнакомец. У него как будто бы были Костины глаза, уши, рот. Но это был не Костя!

Опасно для жизни

Потом Ляля задавала вопросы, а тот человек, который думал, что он Костя, с простодушием двоечника-хулигана на допросе у завуча отвечал. Света сказала, что Ляля брала Костю на понт. А Костя выдал все адреса и явки.

А Ляле даже показалось, что с удовольствием. Косте хотелось поговорить! Вот именно об этом самом. Вроде даже объяснить, что это не я один, а это мы виноваты. В том смысле, что это ты, Ляля, виновата в том, что я пошел на сторону. Потому что Косте с утра до ночи по телевизору объясняют: если вы изменили вашей жене, значит, у вас проблемы с этой женой. А измена, типа, это следствие.

Но Ляле совсем уже не хотелось участвовать ни в каком психоанализе и разбираться, в чем она лично виновата перед Костей. Ляле хотелось одного — чтобы этот проблемный мужчина оставил ее дом и ее жизнь. Быстро и навсегда. Ляля встала и сказала очень спокойно, ну, может, чуточку озабоченно: уходи, но только быстро. Она потом Светке объяснила, что у нее было чувство, что этот (кто? Ну не муж же!) человек принес с собой какую-то страшную и заразную болезнь, находиться с ним рядом опасно для жизни, нужна срочная дезинфекция.

Этот Костя ничего не понял, не понял, что у него закончилась одна жизнь, например, вот в этом доме и с этой женщиной, и начинается другая. Он и сидел с лицом этого хулигана, разбившего окно, опустив голову, и думал, что он же по-честному признался завучихе, значит, все плохое позади, придут родители, заплатят, ну, накостыляют по шее, ну, оставят без кино и без мороженного, а потом все опять будет хорошо, все плохое забудется.

— Ты что, Ляля? — спросил Костя недоверчиво.

Ляля, прищурившись, очень деловито оглядывала квартиру и бормотала: "Так, это на первое время..."

А Костя (бритый, с чужим запахом чужого одеколона, чужого дома, чужой жизни, сладким и трупным запахом коньяка) еще цеплялся за невидимые и уже, собственно, не существующие поручни и стенки.

Эвакуация

Он с глуповатой улыбкой следил, как Ляля методично и очень-очень аккуратно, стопкой, чтоб не помять, чтоб ни складочки, утрамбовывала плотненько Костино добро — трусы, носки, майки, сорочки, спортивный костюм, нет, два спортивных костюма. Так, одна сумка готова.

— Есть! Это на первое время, — Ляля застегнула молнию и задумалась: — Где был тот коричневый баул, в котором хранилось... ладно, не важно, что там хранилось... Ага! На антресолях!

— Помоги!

Это был не приказ, не просьба, так, наверное, говорят носильщику на вокзале. Когда ни от кого не требуется услуги за так, за спасибо, а за деньги. Ты, носильщик, стоишь здесь, поэтому не стой, а помоги, в смысле, поработай. И вот тебе рублик, пятерочка, десяточка. Сколько это стоит.

Костя послушно взгромоздился на табурет, Ляля сама приволокла из кухни табурет, и под Лялины указания: "Осторожно, не разбей банки" — достал требуемый коричневый баул, набитый нужным Ляле (теперь одной Ляле) хламом: крестовина для елок, свернутые в мотки обрывки веревок и шпагата. Сам Костя говорил — не выбрасывайте, мне понадобится. Ага, можно даже и с собой положить — хорошая такая веревка, крепкая. "Фу, — сама себя перебила Ляля, — перестань ты, дура, юродствовать: у человека новая жизнь, так что давай без напутствий".

Ляля аккуратно, влажной тряпочкой, протерла дно очередной сумки и сложила туда свитеры, пуловеры, а, вот еще носки, и еще носки, и еще трусы. Надо же! Целый магазин получается. А в боковой кармашек — зубную щетку, бритву и все, что полагается-прилагается бритью молодого, респектабельного мужчины: крем, пена, дезодоранты, одеколоны (три), лосьоны (четыре), потому что побираться некрасиво. И потом, у каждого ведь свой набор привычек. Вон она, Ляля, подушилась как-то Светкиными духами, а потом ходила весь день с чувством, что на ней чужое платье, все видят, что не ее, — стремно. И некрасиво. Чужое и есть чужое.

— Все! — удовлетворенно сказала Ляля и застегнула очередную молнию. — Ах, да, обувь! Без обувки — как? Без обувки — никак.

Вытащила из коробок туфли, потому что, если в коробках, это на грузовике придется ездить туда-сюда целый день.

— А за куртками и пальто потом придешь. Отдельно. Теперь — иди. Только быстро.

И Костя послушно, как безбилетник из трамвая, взял эти сумки-пакеты и вышел вон. А Ляля закрыла за ним дверь. На два замка. Потом позвонила Светке, которая жила в трех остановках:

— У тебя курить есть?

Светка сказала:

— Ха-ха-ха! Даже выпить и закусить.

Ляля поморщилась:

— Ладно.

Как будто Светка ее уговаривала и закусить, и выпить.

Грустно, но не смертельно

— Грустно, но не смертельно, — сказала подруга, выслушав короткий и суховатый Лялин рассказ о случившемся.

У Светки позади был брак с мужчиной, который был не бабником, а скотиной, — это Света подвела итог своей незадавшейся семейной жизни. А Ляля была молчаливым свидетелем. Ляля никогда не лезла ни с советами, ни с утешениями. Понимала, что у Светки — мочиловка, игра без правил. И еще что-то из орнитологии — как прекрасная птица лебедь превращается в дохлую курицу, а потом, чуть стоит забрезжить надежде, — в феникса. И опять — в курицу.

Светка вот так вот билась не на жизнь, а насмерть. Верила, между прочим. Любила потому что. А потом — разлюбила. И поняла, что ее жизнь, ее любовь никакого отношения не имеет к тому человеку, который... ну и так далее.

Смысл жизни женщине может дать только мужчина. Не дети, нет, дети — это не смысл, это сама жизнь: зрение, обоняние, печенка, селезенка, об этом и говорить смешно. Говорить о любви к детям вообще смешно — это такая же данность, как твоя (ничья же) рука или нога. Что — говорить об исключительной любви к своей исключительной ноге? Хотя есть любители...

А вот мужчина... Он тот, кто дает предметам имена и названия. Наполеон писал Жозефине: "Мир без тебя пустыня". Мир пуст без любви, у предметов нет имени, и на них надо показывать пальцем". Он рядом, и включается свет. И птицы прилетят и запоют в твоем сердце. Правда, это не Ляля придумала, и не Света придумала, это один счастливый поэт...

Но смысл жизни женщине может дать мужчина, а не животное с фермы? Кто-то может. Света не смогла. Света сказала, что она жила с разбитой грудью — потому что летишь-летишь, думаешь, вдвоем, а ни фига не вдвоем, у тебя и дыхалки не хватит, поэтому и падаешь вниз, и цепляешься ободранным тельцем об арматуру и строительный мусор здания, бывшего твоего дома, а дома нет — он взорван, какая-то лестница чудом сохранилась, шаткая площадка; ты опять тащишь туда свои синие в желтых ромашках занавески, свои кастрюльки и горшок с цветком. Играем в дом, девочки! Мусор веничком выметем, грязь, ломая ногти, отскребем, отчистим, отстираем. Ждем!

Операция при аппендиците

— Что ты будешь делать? — деловито спросила Света подругу, ловко начищая картошку и переворачивая котлеты в сковородке.

Спросила так, как спрашивают не то, что ты будешь делать вообще, в жизни, одна, боже мой, без мужчины, с ума сойти, сиротка-брошенка. А — что! ты! будешь делать! завтра!

— Я давно хотела переклеить обои в Танькиной комнате.

Танька вертелась тут же и, закричав ура, бросилась к телефону докладывать подружкам о том, что мама будет делать ремонт и у Тани будет комната такой красоты, такой, как в журналах. Потому что у мамы подружка тетя Света, она художница, тетя Света все придумает, все красивое и модное.

— Я, знаешь, — засмеялась вдруг Света непринужденно, как приятному и веселому воспоминанию, — когда решила, что развод — это неизбежность, как операция при аппендиците, села вязать. И месяц вязала, распускала какие-то совсем новые кофты, шарфы и шапки. Пока не связала гигантского размера пледище, я потом из этого полотна, которым запросто можно было бы танк в непогоду накрыть, нарезала кусков на подушки, покрывала... И еще на два месяца работы. Ох, и увлеклась тогда! Очень помогает такая монотонная работа, думаешь — без толку, а получилось красиво.

Ляля вспомнила, вспомнила Светкино сосредоточенное лицо, Светка увезла сына к матери, взяла на работе отпуск и сутками напролет щелкала спицами. В доме стоял бардак, в мойке — гора немытой посуды. Света выходила на кухню, выуживала из шкафа пакет с макаронами, варила их на два-три дня и опять как сумасшедшая кидалась к своим моткам с цветной шерстью.

Тот еще ремонт

С утра Ляля съездила на работу, взяла отпуск очередной и без содержания, деловито, дважды, чем обидела пожилую кассиршу, пересчитала отпускные и понеслась в магазин. Там ее уже ждала Светка, они придирчиво пересмотрели обои, купили что надо, потом Света сказала — за мной! И они бежали уже в магазин тканей.

А дома, высунув языки, как старательные школьницы, аккуратно отмеряя сантиметры по линеечке, покромсали и обои, и ситчик, выбранный Светой, на крошечные квадраты и треугольники.

В общем, это был еще тот ремонт.

Света сказала:

— Представь, что это флорентийская мозаика!

Ляля кивнула и представила.

А потом Ляля методично и сосредоточенно клеила — ситцевые и бумажные квадратики и треугольнички, вечером приходила Света и принимала работу. Иногда брала шпатель и сдирала куски, которые ей не нравились, и отчитывала Лялю, как строгий прораб, за халтуру.

Первую неделю у Ляли болела спина, клей заливал картинки, они ложились гармошкой с неопрятными подтеками. Света говорила — плохо, надо переделать. Танька ныла, что ей негде жить, что ей надоел запах клея, что она опять хочет старую комнату, пусть будет лучше так, как прежде.

— Как прежде, доча, не будет, — говорила Ляля и опять шла к своим квадратам и треугольникам.

И все обрезки сложились, легли ровно и засветились прихотливым невиданным узором — как будто там и яшма, и малахит, и голубой, цвета неба и летних цветов, лазурит.

Таня охнула от такой красоты, побежала быстрей пригласить подружек — хвастаться, но Света сказала:

— Подожди! Теперь — мебель и тряпочки.

И Ляля и Света выкрасили кроватку, и шкафчики, и стол, и стулья цветной эмалью, а потом еще — занавески и куча веселых подушек. И это уже была настоящая детская комната, в которой живет веселая и смышленая девочка Таня.

Воспитание чувства жизни

Пару раз Ляля вспоминала про Костю — когда разбирала шкафы и наткнулась на стопки мужской одежды. Даже подумала озадаченно — это чье? Вспомнила и засмеялась.

Приезжала свекровь, говорила пустые слова, смысл которых не доходил до Лялиного мозга. Свекровь с неодобрением смотрела на развороченную квартиру: Ляля решила не спеша — потому что куда спешить-то? —переделать весь свой дом. Отпуск уже закончился, и она в нетерпении бежала после работы домой — чтобы придумывать, сочинять.

Таня хвасталась перед подругами и водила их на экскурсию в свою комнату, как водят на выставки. Подруги завидовали.

Спустя полгода Ляля вспомнила, что она все еще никак не объяснилась с дочерью насчет отца, но Таня посмотрела на нее серьезными глазами и утешила мудрыми и взрослыми словами:

— Зато ты, мама, стала художницей.

И Ляля смущенно покраснела.

С отцом Таня видится у свекрови. У Тани там своя, только ее, жизнь, Ляля и не встревает.

Ляля засыпает вечером с усталой улыбкой, а в голове у нее десятки и сотни сюжетов. И главный — чтобы плененная птица взмыла наконец в небо, в небо цвета мечты, в облака, где легко парить, одна радость. И сны ее — легкие сны о любви. О любви и надежде.

Метки:
baikalpress_id:  3 214