Фантазии Кондратьева

Перемены к лучшему

— Присядем на дорожку, — по-старушечьи вздохнула мать и грузно опустилась на стул.

Сережа послушно уселся на диван.

Мать обвела взглядом комнату, повздыхала. Потом они молчали долго — минуты две или три, таков был ритуал, смысла которого Сережа, разумеется, не знал, не знала, очевидно, и мать. Но так делали все, и мать повторяла за всеми.

Вот так же усаживалась тетка Настя, молча смотрела в пол сосредоточенным взглядом, вздыхала — и мать, научившись всему у старшей сестры, копировала и эти вздохи, и грузное приседание.

Месяц назад тетка прислала письмо, где подробно описывала "состояние своего здоровья" и предлагала Сережиной матери "серьезно подумать" насчет переезда.

Мать, в общем, долго не думала, ответила сразу — конечно, конечно, жди. Никому и в голову не пришло поинтересоваться — почему занедужившая тетя Настя выписывает из Иркутска младшую сестру, хотя у самой — и сыновья, и невестки, и внуки.

Мать привыкла подчиняться — чужой воле, чужой силе, чужому напору, наверное, и чужим капризам. Сережа смутно догадывался, что только подчинением и исполнением чужих желаний материна жизнь наполняется если не смыслом, то подобием его. И видя оживление, в котором мать пребывала с момента получения письма, Сережа даже обиделся на короткое время — а как же я? Но ложась в коечку, засыпал в общем со счастливой улыбкой — жизнь готовила перемены, и перемены будут, несомненно, к лучшему.

На вокзал они приехали задолго, минут за сорок до отправления поезда, мать с тревогой поглядывала на табло — боялась пропустить тот момент, когда в квадратике выскочит цифра с указанием пути и время прибытия-отправления.

И наконец все мешки, сумки и чемоданы были распиханы на положенные места, пакет с едой повешен на крючок, и тут мать вспомнила, что она прощается с сыном неизвестно на сколько, надолго... Попыталась заплакать, но слезы не лились, просто морщила лицо гримаса положенного этой минуте сожаления. Сережа погрустнел от материных попыток изобразить эту скорбь. Обнял неумело, так же неумело и мать прижалась к нему. А взгляд ее все время скользил по полкам с багажом, а ум ее творил хитрую работу пересчитывания мест, и не забыли ли чего...

— Ну, иди же, а то поезд сейчас тронется, — наконец закончила она и этот ритуал куцего прощания.

Сережа с трудом подавил вздох облегчения, говорил: нет, нет, еще рано, но проводница уже обходила купе, предлагая провожающим покинуть вагон. Поезд тронулся, и растерянное лицо матери, мелькнув в окошке, исчезло. Сережа, повинуясь общему движению, даже попробовал бежать, махал вместе со всеми рукой, потом остановился наконец и побежал уже в противоположную сторону. И бежал, бежал, минуя остановку, выдохся, перешел на шаг, ждал трамвая, курил, потом пошел пешком, и трамвай подошел сразу, и Сережа вернулся, а трамвай уже тронулся, а ноги Сережины все дрожали от бестолкового бега.

Совсем рядом

Мать, в подражание сестре, сразу написала длинное и обстоятельное письмо, и Сережа чувствовал, что все у нее наконец хорошо — потому что правильно, а правильно — потому что все по своим местам. А место ее там — рядом с сестрой, посреди большого хозяйства, и сразу дел, забот — куча, и сознание, получается, своей нужности. И она совсем не устает. Это она дома уставала, особенно когда на пенсию вышла, и на работе уставала — потому что от людей всегда устаешь. Это только со стороны кажется, что работа на почте — тишина да скука, скука — это точно, а вот тишина... Такие скандалы разгорались из-за пустяка, у людей копится, копится раздражение, они его и срывают где ни попадя. В особенности на безотказных, которые ответить не могут.

Своего отца Сережа видел два раза, долго не мог взять в толк, что их, почти красивого, черноволосого мужчину и Сережину мать, связывало. На отца смотрел почти с любопытством, и не более, ничего родственного, а тем более кровного. Только фамилия — Кондратьев.

О том, что отец им все-таки помогал, Сережа догадывался хотя бы потому, что в доме время от времени появлялись вещи статусные и недешевые — холодильник там, телевизор. Магнитофон Сереже — к окончанию школы.

Один раз Сережа встретил отца в городе, рядом шла полная красивая женщина, ярко и почти вызывающе накрашенная, она что-то зло выговаривала отцу, и Сережа с удовольствием видел, что отец слушает покорно, кивает виновато и даже оправдывается. Сережу отец не узнал — скользнул взглядом и отвернулся. Хотя прошли они совсем рядом — Сережа даже почувствовал запах резких духов отцовой спутницы.

Встреча однокурсников

Он бродил по квартире и, странно, ведь так мечтал об этой свободе, чувствовал себя брошенным. Странно, потому что не маленький — и армия, и институт за плечами. И на работе — не подай-принеси, не последний человек, прораб. Заработки.

Но жил по заведенному порядку: подъем по будильнику, завтрак, дорога, работа, в обед — обед, в праздник — пиво, раз в месяц — письмо матери. В кино ходит. На день рождения — если зовут.

Однажды вечером — звонок.

— Кондрат? Ты? Мы тут башку сломали, где собраться, а у тебя, говорят, хата свободная?

Звонил Вова Тарасов, однокурсник, с сообщением, что вообще-то пять лет как закончили и неплохо бы по этому поводу...

Потом была целая неделя подготовки, когда Вова Тарасов завозил продукты и водку. Звонили однокурсницы и кокетливо интересовались, не против ли Сережина жена, Сережа в ответ простодушно объяснял, что жена не против, потому что никакой жены нет. На что однокурсницы весело обещали исправить эту досадную оплошность в самое ближайшее время, не далее как в воскресенье.

В воскресенье и собрались. С утра заехали Анисимова и Кравцова и, переругиваясь — "ты неправильно режешь", "не клади в этот салат сметану, туда майонез надо", "сама дура, это ты не умеешь", все-таки приготовили и закуски, и горячее.

Еды было много, и как всегда бывает на подобных гулянках — дешево и невкусно. Кравцова винила во всем Анисимову, Анисимова — Кравцову.

Впрочем, после третьей всем уже было все равно чем закусывать.

В разгар веселья заявилась красивая и пьяная Алка Фролова, которая, строго говоря, не была их однокурсницей, она вообще не с их факультета, но у Алки тянулся, то вспыхивая, то затухая, бестолковый роман с бабником Тарасовым, поэтому Алка нагло являлась на все их сабантуйчики и считалась почти своей. Девчонки ее терпели и завидовали — опять же за наглость и красоту, парни тихо обожали и тоже завидовали — Вове Тарасову, для которого Алка была просто одной из многих. Да и женился Вова рано — на невзрачной девочке, при девочке прилагался влиятельный папаша, влиятельная мамаша, которые и рады были спихнуть свою веснушчатую, рыженькую, но тем не менее капризную дочурку.

Вова Тарасов, несмотря на свое гусарство, боялся жены до колик, до судорог. И жена практиковала
наезды-поиски своего загулявшего мужа с приглашением группы поддержки — тестя с тещей.

Румба

Музыка играла громко, пары отплясывали, самой зажигательной была румба, которую учинили Фролова с Тарасовым. Пьяная Алка со злобой, смешанной со страстью, заводила Тарасова своим танцем, трясла развившимися кудрями, вертела бедрами, высоко поднимая юбку, била с остервенением каблуками в пол. Вова Тарасов с пьяной же ухмылкой подыгрывал ей, неумело изображая и темперамент, и удаль.

А потом все было как обычно — звонок в дверь, явилась разгневанная жена Вовы Тарасова в сопровождении папеньки с маменькой. Вова был вынут из объятий Аллы Фроловой и водворен на место — в семейное гнездышко, здоровущую квартиру со странной и дикой скорее планировкой в Студгородке.

Алка осталась рыдать на кухне, уронив голову на стол, заставленный банками с плохими мятыми шпротами, мисками с опостылевшим всем салатом оливье и остывшим комковатым и водянистым картофельным пюре.

Однокурсники разошлись. Алка осталась рыдать и пить водку, в избытке оставшуюся после встречи. Она там же и уснула, на кухне, а Сережа не решился даже будить ее. Так и ушел утром на работу, Алка не шелохнулась, а вокруг — бардак, объедки, немытая и битая посуда.

Приветик!

Вечером Сережа шел домой с работы, голова гудела нудной тяжелой болью, сердце глухо тюкало, перекачивая отравленную, не приученную к алкоголю кровь. Хотелось одного — спать. Пошуровал ключом в замке, подергал за ручку, потом дверь распахнулась — и на пороге свежая, умытая Алла Фролова в Сережиной старой рубахе.

— Приветик! — даже чмокнула Алла оторопевшего Сережу.

В квартире было чисто, проветрено, пол вымыт.

Сережа с неожиданным аппетитом набросился на еду, пока Алка говорила с кем-то по телефону, отстирывала в ванной свои женские штучки, переключала каналы телевизора, курила. Потом вымыла за ним посуду и, пока он осоловело пялился в ящик, неожиданно спросила:

— Я поживу у тебя денек, другой?

Что оставалось ответить Сереже Кондратьеву после того, что посторонний человек приготовил ему ужин, вымыл квартиру, вынес мусор, даже стиранул скатерти и полотенца?

— Живи, — неопределенно пожал плечами Сережа.

Странное это было житье. Сережа приходил с работы, Алка кормила его ужином, не прерывая своих дел — бесконечных телефонных разговоров, просмотра телепередач, покраски ногтей.

В конце недели она будничным голосом сказала, что продукты закончились и что завтра прямо с утра они поедут на рынок втариваться.

Алка бегло высматривала нужное, по ходу переругивалась с продавщицами, скандалила за обвес, кокетничала с южанами. Сережа передвигался за ней, как тележка, которую стоило бы загрузить по полной, да жаль денег мало.

"Фролова у тебя?"

А вечером — ужин! Готовила, кстати, Алка очень даже. Какие-то сауньи, лобио и настоящий узбекский плов. Между делом, напевая песенки, посмеиваясь, вышучивая Сережины привычки. А какие у Сережи были привычки? Ну, пить кофе из большой пол-литровой кружки, белой, в красный горох, подливать туда сгущенки из банки, пробив в этой банке две дырочки. Одну кружку, две. Иногда — даже три за вечер.

Сережа спрашивал себя: почему она здесь? Надолго ли? Живет же она где-то, работает? Вот звонит же кому-то, что-то рассказывает, о чем-то расспрашивает. Легкая, необременительная, красивая. Она уходила вечером в комнату, бывшую материну, шелестела там страницами журналов, вздыхала, ворочалась, иногда — Сережа слышал — даже плакала. Но утром, вечером — с улыбкой, как дела, приветливо.

Алла Фролова прожила у Сережи два месяца. А потом приехал Вова Тарасов и забрал ее. Позвонил в дверь, спросил у опешившего Сережи:

— Фролова у тебя?

Отодвинул его в сторону, Сережа практически вжался в стену, так что плечо Тарасова, как штанга, проехало по подбородку Сережи. Тарасов прошел на кухню, где Алка готовила что-то необычное, и не просто вкусное, деликатес... Тарасов закрыл дверь на кухню, а Сережа так и остался в коридоре, только присел на корточки.

Из квартиры Вова Тарасов вывел Алку за руку, Алка успела обуться, а Вова все тянул и тянул ее, и они все толкались в этом тамбуре. И дверь захлопнулась.

Красная Шапочка

Спустя год Сережа женился. Женщина спокойная и серьезная, врач зубной, старше Сережи на два года, но это неважно. Потому что... потому что все сейчас неважно.

Однажды был Новый год, часов восемь, что ли, Сережина жена стирала в ванной — чтобы не оставлять грязного, сказала, на новый год, примета такая, что ли. И это будничное занятие совсем не вязалось с праздником, с елкой, которую Сережа решил поставить для дочки — ее кроватка стояла рядом, и дочка тянула ладошки к блестящей игрушке.

А Сережа с тоской думал, что впереди — выходные, что непонятно, чем заниматься, что лучше бы на работу. А потом даже уснул под ежегодное бормотание героев "Иронии судьбы". Или не уснул, а задумался, замечтался? Что везет же некоторым — вон в другой город взяла и приехала. Хотя о чем это он?

— Сережа! — раздался голос жены. — Ты что, не слышишь, что ли, звонят!

На пороге стояла пьяная Алка Фролова.

— Привет тебе от Красной Шапочки! — захохотала Алка и вручила Сереже бутылку шампанского.

Бутылка была початой, видно, что Алка прикладывалась к ней прямо из горлышка — следы красной помады. И шапка на Алке была действительно красная, с красным же помпоном, задорно болтавшемся на витом шнурке.

— А я решила встретить с тобой Новый год, Сережа! — засмеялась Алка.

Сережа стоял, смотрел на Алку и улыбался глупо и счастливо. А потом из ванной вышла жена и строгим голосом сказала:

— Здравствуйте.

А пьяная Алка, никак не желавшая трезветь и принимать скучную действительность, с недоумением спросила у Сережи:

— А кто это?

Сережина жена смотрела на гостью с понимающей и сочувствующей улыбкой.

И Сережа улыбался — улыбкой счастья. И молчал. Он молчал, даже когда Алка, недоуменно пожав плечами, забрала у Сережи свое шампанское, еще раз хлебнула и молча вышла за дверь.

— Уже не молоденькая, чтоб так пить, — сказала через секунду жена и пошла развесить белье.

А Сережа все стоял и стоял перед дверью и улыбался, и глупо, и бессмысленно. И был счастлив.

С бывшими однокурсниками Сережа больше не виделся, его звали как-то, но он не пошел. Он ничего не знает про Вову Тарасова. У Сережи двое детей. Девочка и мальчик. Мальчик на будущий год пойдет в школу. Они летом поедут к бабушке. Хотя, может, и не поедут — купили дачу, на даче много работы. Здоровье хорошее — жена следит. Чтоб питание и вообще. А еще Сережа мечтает купить машину.

Метки:
baikalpress_id:  3 109