Другая настоящая жизнь

Быстрей, быстрей!
Любовь была какая-то стремительная — наспех, второпях. Может, Гаврилов медленных таких ухаживаний — как раз, не спеша, с цветами, прогулками, разговорами, паузами — смакуя и растягивая удовольствия, в которых он, несомненно, знал толк: как никак два брака позади и куча еще более или менее продолжительных связей. Но Ирка спешила. Бог знает, куда и почему, с такой крейсерской скоростью.
Ирку к Гаврилову привела Тамара. Гаврилов, тогда еще при деньгах, и хороших деньгах, собрал компанию праздновать старый Новый год. Компания эта собралась разношерстная, и шли гости в основном на дармовое угощение, которое щедрым в ту пору Гавриловым выставлялось в избытке, а кое-кому — и с собой.
Гаврилов и с самой Тамарой был знаком тогда плохо — виделись пару раз и грызлись с первой же встречи; но Тамара, своим упрямым максимализмом и детской запальчивостью, очень Гаврилову нравилась, в чем он, конечно же, не признавался. Тамарина колкость отличала ее от снующих толпой за Гавриловым прихлебателей, смотревших в рот, ожидая подачки.
— Развел тут культ личности, — презрительно фыркала Тамара.
А Паша Гаврилов в ответ улыбался самодовольно.
Никаких праздников в ту зиму Тамаре не хотелось, трудная выдалась зима. Но пришел одноклассник Коля, долго ныл и жаловался на обстоятельства, Тамара по многолетней привычке слушала его и по многолетней же привычке прикидывала варианты — чем бы могла помочь. Вечерок обещал быть скучным — под заунывный метельный вой за окном, монотонное Колино брюзжание, но тут раздался звонок.
Звонил Гаврилов с какого-то перепугу, по странной прихоти набравший Тамарин телефон — вроде даже повод имелся, сейчас уже и не вспомнить, какой. Гаврилов позвал к себе, узнав, что у Тамары Коля, — оба были знакомы по своим невнятным коммерческим делам. Тамара прийти в гости согласилась поспешно, Коля даже посмотрел с укоризной, но и сам собрался быстренько — когда еще позовут. Гаврилов в иерархической лестнице разбогатевших вдруг и неожиданно стоял много выше самого Коли, поэтому визит к нему Коля воспринял как улыбку судьбы, готовившей новые фантастически прибыльные предприятия. Коля даже подгонял Тамару — быстрей, быстрей, нас же ждут.
Еще скучнее
На пороге уже их догнал еще один телефонный звонок — вот как раз Ирка и звонила; Ирка плакала, что праздник, а муж Славик нажрался третьего дня, а все следующие — похмеляется. Строго говоря, Славик не был никаким начинающим алкоголиком, и его неумелые попытки смыться из дома — не более как попытки сбежать от самой Ирки и, чего уж, от их сыночка Мишеньки. Хотя Миша тут точно ни при чем, потому что проживал он исключительно в домах бабушек. Но разговоры о том, что Славик плохой отец, велись постоянно.
С Иркой Славик поженился неизвестно зачем. Ах, нет, известно — должен был родиться Мишутка. Мишутка родился, но не особо изводил молодых родителей криками, словно понял — толку будет ноль. Хлопотливые бабушки решили проблему — забрав младенчика. Хотя вопрос — какая проблема? Предполагаемая, любая. Вот, например, если Ирка пойдет учиться. Или работать. Ирка немножко поучилась в универе, потом ушла, не потому, что не справилась с учебой, а потому, что кто-то позвал с собой — пошли в кино. А что? Пошли. Потом — пошли на день рождения? Ну не с утра же, все равно пошли. Потом большой группой двинули на чью-то дачу. Потом все разъехались, а Ирка осталась со Славиком. Было скучно, но все равно осталась, потому что дома — еще скучнее. И ему дома скучно. А так — вроде вдвоем.
Вот они вдвоем пошарахались по каким-то гостям, по каким-то местам, вроде шпиля на набережной, где собирались знакомые, которых принято было называть друзьями.
Отдам в хорошие руки
Тамаре Ирку сунула какая-то их общая подруга, сама уезжала, а Ирку оставила Тамаре — как оставляют нелюбимых кошек ответственные хозяева: не выбрасывать же, некрасиво, лучше отдам в хорошие руки.
Вот так Ирка фактически и прибилась к Тамаре — как кошка, не привязываясь, разумеется, а терпя ее: что делать, кто еще нальет молока и мелко покрошит размороженного минтая в миску.
Сравнение Ирки с кошкой совсем даже не притянутое за уши — у Ирки действительно было обижающее многих свойство то ли характера, то ли ее неведомой души — ни к кому не привязываться, уходить, не оглянувшись. И никаких сожалений, никаких мук совести. По крайней мере, честно — потому что никто никому ничего не обещал.
Но у Ирки было чутье. Она безошибочно выбирала человека, который сможет если не решить ее проблемы — какие, впрочем, у Ирки проблемы, — а, по крайней мере, займет ее досуг, чтоб не было этой наплывающей мутной скуки.
Ирку Тамара и определила к своей подруге-модельерше, упросив попробовать на роль модельки. У Ирки было одно несомненное достоинство, нет, два — худоба и ноги. И хотя лет уже было не пятнадцать-семнадцать, как требовалось, но пропорции — идеальные. А еще — куча свободного времени, модельерша опрометчиво назвала Иркину готовность быть вовремя и на показах, и на репетициях особым чувством долга. А какой там долг, если репетиция в три, показ в шесть, а Ирка с утра не знает, куда податься, поэтому на модельершину просьбу выручить — конечно, конечно, с готовностью. А еще и тряпки поможет разутюжить после показа, когда все малолетки, побросав как попало мятые платьица-костюмчики, вымазанные пудрой-помадой, унесутся по своим сложным молодежным делам, Ирка поможет, соберет, отвезет, а еще и чаю выпьет с умотанной славой, но на самом деле никому не нужной модельершей, у которой только и есть что эта работа, ни мужа, ни ребенка, только старая глухая тетка и такая же старая плешивая собачка породы французская болонка.
Такой вот был расклад в тот год.
Ура!
— А мы уходим, — успела пробормотать Тамара в ответ на Иркину просьбу, можно ли ей приехать, а то муж — алкоголик и т.д.
Ирка встрепенулась и с удвоенной силой принялась рыдать. Что делать, ладно, выходи на остановку — мы тебя заберем.
Гавриловские гости громко, перебивая друг друга, выкрикивали тосты-комплименты хозяину. Разомлевший от пьяной неправды Гаврилов принимал лесть как само собой разумеющееся, важная составляющая к обеду, за который он же и платил.
Тамару жутко раздражал и сам Паша, и его напившиеся гости, особенно Ирка, сразу сделавшая ставку-стойку. Тамара втихаря засобиралась домой, но, пока она выуживала свою шубейку из горой наваленных на диван гостевых одежек, ее засек бдительный Паша и буквально взмолился — останься.
— Ну а я-то тебе зачем? — удивилась искренне Тамара.
Образованный Гаврилов (как никак Московский университет за плечами) понес цветаевское про "чужих и своих", чем, в принципе, доверчивую Тамару и умилил, и растрогал.
Пришлось остаться, даже мыть посуду за охамевшими гостями — когда в блюдо с дорогущей семгой бычок — на тебе, получи, Паша Гаврилов, раз ты такой богатый, то я тебе окурочек в эту рыбку, которую дожрать сил нет, а с собой ты не дашь — а значит, и никому. Уплочено!
Ирка, не глядя Тамаре в глаза, сообщила мимоходом, что она у Паши останется, потому что...
— Почему? — съязвила Тамара.
А дальше знакомый текст про Славку-алкоголика, что Славка ничего не хочет, отец — никакой, муж — никакой, а она, Ирка, женщина, ей требуется внимание...
Вниманием Паша Ирку обеспечил на ближайшие пару дней, только он не рассчитывал, что Ирка так и останется у него на жительство. О чем ему сразу и сообщит. В планах Паши не было ничего матримониального. Он вообще думал, что... Впрочем, ясно, что он думал, — ничего и не думал. На тот период думала Ирка, вот она быстро подумала и быстро решила поставить все на зеро. Потому что взять банк этот можно было только наскоком. Ура!
Высота отношений
Только Ирка не была бы Иркой, если бы не приплела бы Тамару, потому что когда Ирка через неделю все-таки сподобилась навестить Славу, исключительно, конечно, для того, чтобы забрать вещи, то на резонный Славин вопрос — а че происходит, Ирка, войдя в образ метерлинковской героини в поисках счастья, только прошептала художественно:
— Ах, не спрашивай ни о чем! Пусть тебе Тамара все скажет.
Вот Слава и поехал к Тамаре. А Тамара, понятное дело, не особенно в курсе, а Слава весь из себя мститель и герой, лицо сделал почти индейское — как же! Началась наконец охота, погоня и вообще интересная жизнь.
В общем, Славик махал воображаемой сабелькой недели полторы-две, потом устал, выдохся и заявил Ирке простодушно:
— Да и правда, Ирка, у меня сейчас дела не очень, сама ты работать не хочешь, а у Гаврилова бабки, ты правда поживи пока с ним. А у меня когда дела наладятся — ты вернешься.
Мирно так поговорили, два товарища просто, высота отношений — несомненная, как несомненно понимание нужд и чаяний другого.
Ирка Тамару на тот момент в покое все-таки не оставляла, потому что Гаврилов этот — вообще не понять что, он вообще любит про книжки и про кино, которое "немецкая волна", а про это лучше с Тамарой — вот так Тамару посадить напротив Гаврилова, пусть они об этом талдычат, как китайцы, все равно ничего не понять, а самой рядом сидеть. Это значит — я, Ира, в курсе, какой ты, Паша Гаврилов, весь из себя интеллектуал.
Хотя Тамара вздыхала, что при чем здесь интеллектуал, чего тут из ряда вон — перечислить названия модных на тот момент книжек и немножко пройтись по тексту. Всего лишь — память и случай. В смысле — мода.
Предательства, измены
С работы своей, или как там еще назвать попытки Ирки поиграть в куколки, Ирка ушла. Точнее — не пришла однажды на сто раз обговоренный этот показ, даже не вспомнив. Не вспомнив и имени обалдевшей модельерши, которая звонила ей, естественно полагая, что случилась какая-то болезнь минимум.
— Как же, — посмеялась Ирка в трубку, — буду я тебе задарма твой хлам таскать. Тоже мне — Коко Шанель выискалась!
А модельерша плакала, уткнувшись в ворох одежды, жаловалась спустя год или два Тамаре, а та утешала ее — бывает, привяжется человек неизвестно к кому, неизвестно зачем.
Дела у Гаврилова, в смысле его коммерции, пошли хуже и хуже, пока совсем не развалились. Они с Иркой даже переехали на короткое время к Иркиной матери, где она, выгадывая из своей нищенской пенсии, неслась с утра на базар, чтоб побаловать зятя свеженьким. Зять срубал творожок, телятинку, запивал чайком с тещиными булками-пирожками и вздыхал. А Ирка понемногу разочаровывалась.
У нее начались какие-то тайные отлучки. Она зачастила к Славе, отодвинув своим хрупким плечиком возможных соперниц. Соперницы обзывали Ирку крысой, но грозили издалека, в основном по телефону и в основном, конечно, Гаврилову, сообщая, где и с кем в данный момент находится его молодая и интересная.
Гаврилова, похоже, Иркины похождения интересовали мало — он погружался с удовольствием в свой сладкий провинциальный буддизм, уже просто кайф научился ловить от предательств, измен, нарушенных слов и обещаний.
Одна радость
Зятя Иркина мать любила по-своему и по-своему жалела — она чутьем немолодой уже, хлебнувшей горя женщины видела в бывшем фабриканте и заводчике Паше Гаврилове просто мальчика, выросшего в предместье Рабочем, получившего чудом столицу с ее университетом, знавшего, в принципе, одну радость — старые потрепанные книжки в библиотечных залах, столы, шелест страниц, свет настольных ламп. А то богатство, что свалилось, — так это так, пустое, было и нет его, что уж теперь горевать.
Горевала, конечно, одна Ирка. Потому что, говорила она, сам Гаврилов — лох, доверял всем подряд.
На что Тамара резонно спрашивала:
— А тебе-то что? Не твои же деньги.
Букет воспоминаний
Но Ирке здесь уже скучно, поэтому — молниеносный рывок, напрягшийся Славик, у которого завертелись дела, покупка крошечной квартирки на окраине Москвы, практически пригород. Но это начало, ступенька, просто нужно время.
Обескураженный Славик из столицы вернулся очень быстро: Ирка его убедила, что пока им нужно пожить так — ты там, я здесь, или наоборот — ты здесь, я там. Эти слова он повторяет каждый день, такая медитация, чтоб не забыть, опять же, кто где. Денег Слава бывшей жене шлет регулярно, не сказать, чтобы очень большие суммы, но все же каждый месяц. Впрочем, Ирка работает — какая-то косметика, какой-то салон, данные пока есть.
Иркина мать придумывает разные истории Мишутке, который Иркин сын, чтобы мальчик рос если не счастливым, то хотя бы спокойным. Во всяком случае, у Ирки есть отмаз — что она живет в Москве, чтобы Мишутка смог нормально же в Москве учиться. Только не говорится — где учиться? В школе? В институте?
Мама для Мишутки какой-то букет воспоминаний — много цвета, аромата духов и разговоров про странную женскую жизнь, в которой главное — не растолстеть, потому что толстая тетка — это толстая тетка, это фон, а настоящая женщина...
Мишутка идет на кухню, где большая теплая бабушка жарит пирожки.
— Ешь, — говорит она ему, — а то вон какой худой.
По воскресеньям приезжает Мишуткин отец, они идут куда-нибудь в кино, потом в кафе-мороженое, Мишуткин отец каждый раз говорит одно и то же — что он заработает однажды денег, они тогда уедут (куда?) и будут жить все вместе. Мишутка не понимает, при чем здесь деньги — чтобы кому-то с кем-то жить... Тем более что у самого Мишуткиного папы уже давным-давно есть жена и вот-вот родится ребенок. Но об этом они не говорят. А сам Мишуткин отец курит, курит и смотрит куда-то вдаль, вдаль, щурясь, стараясь разглядеть.
Родительский день
Паша Гаврилов уехал в деревню. Развел там хозяйство, но очень-очень скромное — две собаки, один петух и одна кошка, которая и живет в доме на правах самой главной.
В деревню к Паше изредка приезжает Тамара, когда она собирается навестить друга, то звонит Иркиной матери — и та, всплеснув руками, бежит на рынок, чтобы купить бывшему зятю чего-нибудь вкусненького.
Когда Гаврилов разбирает сумки, он видит еду и ест прямо из пакетов, стоя, хватая то пирожок, то котлетку. Как будто он в пионерлагере, и приехали родители, и день такой был специальный — родительский день.
А Тамара отворачивается к окну, чтоб не смущать Пашу.
А потом они долго сидят на крылечке. Гаврилов, отхлебнув из привезенной Тамарой бутылки, бормочет под нос про "ужас" и про то, что "мы шарам катящимся подобны". А Тамара не вслушивается, а думает, что похожи они на двух детей, с тоской ждущих конца смены в пионерлагере, что приедут родители, отвезут их в город, домой, где и начнется другая, настоящая жизнь.

Метки:
baikalpress_id:  2 971