Белый танец

Речь не о Валюшке
Люся говорит Тане, что она с жиру бесится. Таня — бесится. На что Таня замечает: а сама-то? А что сама-то, что сама? Ничего совершенно похожего. Сравнила...
Таня начинает поднывать про свои невыносимые жизненные обстоятельства, Люся возмущается и орет буквально в голос, что Танька совсем рехнулась, ничего на самом деле не знает про те обстоятельства, про которые несет. В общем, ругаются.
Началась эта оперетта примерно год назад. Подруги пошли на день рождения знакомой, звать Валюшкой, редкой скаредности, если не сказать жадюга, барышня. Чего их понесло к этой самой Валюшке, неизвестно. Ах да, это, кажется, Люся сказала, Валюшка такая одинокая, жалко ее, пойдем поздравим. Люся жалостливая, а Тане было все равно — чем дома сидеть, пошли. Купили подарочек, цветов букет и отправились. А у Валюшки целый дом гостей, таких же, видимо, сострадательных. Валюшка выставила рублевый тортик и ждет, что гости в лавку понесутся насчет выпить-закусить. А Тане никуда нестись точно не хотелось — в смысле, обеспечивать торжество этой наглой имениннице, потому что Валюшка работает в двух или даже четырех рекламных агентствах и совсем не бедствует!
Поэтому Таня, которая как раз не жадная, шепнула Люсе: пошли отсюда. Люсе пришлось идти за Таней, потому что хоть Люся и жалостливая, но там даже сесть некуда было. А Валюшка их и не удерживала, потому что подарки ей вручили, и день рождения, по ее разумению, только для этого и существует.
Впрочем, речь ни о какой не о Валюшке, а о том, что они потом пошли в гастроном, а уже потом к Люсе. Встречались они в основном у Люси, потому что у Тани — свекровь и вообще.
А потом Таня выдала, что у нее с Максимом — "было". А Люся еще сидела и сокрушалась, потому что у кого только с Максом не было.
И больше они к этому разговору не возвращались, Люся вообще постаралась забыть, а когда Макс у самой Люси спрашивал между делом про Таню, у Люси делался, с одной стороны, взгляд трезвый, а с другой стороны — непонимающий.
Макс
Макс вообще-то любитель рассказать о своих похождениях; он, наверное, всем рассказывает, Люся не в курсе, вот ей — точно. Причем этот фонтан не перекроешь. Можно только встать и уйти, так Люся чаще всего и делает, но вообще-то во взгляде Макса есть какой-то змеиный гипноз. Макс называет Люсю своим единственным товарищем, а Люся, наоборот, после Максовых посещений, чувствует себя измотанной дикими этими подробностями, себя еще Люся называет последней тряпкой.
Но Люся Максу благодарна по гроб жизни, потому что Макс однажды ее здорово выручил, поэтому не рыпается. В конце концов, слово "товарищ" все понимают по-своему.
Макс чаще всего приходит без звонка, поэтому не отвертишься. Они знакомы сто лет — со школы. Это уже получается, что они какие-то родственники.
Но раньше Люся слушала рассказы о Максовых победах вполуха, потому что бабы были хоть и знакомые, но все-таки чужие, а тут — своя Танька, подруга...
Поэтому Люся и делала вид, что ничего не знает. А уж тем более самой Татьяне напоминать.
Когда скучно — это хорошо
Ладно, забыли. Прошел этот год. У Люси — вяло, без событий. Но она этой монотонности радовалась чрезвычайно, потому что было времечко в ее, Люсиной, жизни, когда события и новости валились и валились ежесекундно, Люся тогда у судьбы просила одного — передышки. Поэтому когда скучно, это даже хорошо и здорово.
Дело в том, что у Люси — дочка, которая дает Люсе почувствовать жизнь на вкус и на цвет. Лет в четырнадцать Машуня начала красить Люсину жизнь сугубо черненькой краской. Прилагательное "сомнительная" применительно к слову "компания", компания Люсиной дочки Машуни, можно было бы назвать комплиментом.
За два года Машуня умотала Люсю так, что это была уже не Люся, а клиент во все медицинские учреждения города. Вот тогда Макс появился, глянул на эту корриду, в буквальном смысле скрутил Машуню и отвез к своим дальним-предальним родственникам в глухую деревушку на краю света. Там даже электричество включали на два часа в день.
Макс, который знал Машуню с пеленок, умилялся вместе с Люсей и с ее мужем, у Люси тогда муж был, а потом сплыл, поэтому что о нем говорить. У Машуни и балет, и музыка, и художественная школа. Ах, Машуня, ах, Машуня. Поэтому, когда Машуня взвыла в этой деревне — не хочу, не буду, возвращайте меня к маме, Макс сурово пригрозил: еще слово — что уж он там добавил, неизвестно, но Маше пришлось остаться, а там ее, городскую белоручку, лентяйку и неряху, Максовы родственники припрягли по хозяйству.
Маша через пару месяцев уже ловко доила коров, не морщась чистила курятник и варила баланду для поросят.
Люся все рвалась к дочери — если не забрать, то хоть повидаться, но Макс пресек все эти попытки Люси вернуть прошлую жизнь.
А через год Макс привез Машуню в Иркутск. И это был уже совсем другой человек, Машуня за год повзрослела, Люсе на ум даже пришло — обабилась, практичная, хозяйственная. Чудеса.
Машуня вышла замуж за военного, уехала к нему в часть, родила двух сыновей-погодков, мужа держит в ежовых рукавицах, особенно насчет выпить. Такая вот история.
Когда Люсина подруга Таня начинает рассматривать фотографии, на которых Маша — крепкая румяная женщина, про которых принято говорить "кустодиевская", а рядом муж, детки, а в письмах — про хозяйство, сколько засадили картошки, сколько закатали банок с огурцами-помидорами, Таня начинает лепетать, что она помнит Машу в белой пачке и пуантах, Люся смотрит на Таню с недоумением, потому что при чем здесь пуанты, разве дело в пуантах...
Разговор, в общем, ни о чем. Потому что Люся про жизнь думает одно, Таня — другое. Вот сейчас нормально, и слава Богу.
Любовь, люблю...
Поэтому, когда Таню понесло неведомо куда, Люся так перепугалась, потому что понятно же — про жизнь ведь неизвестно, что завтра будет, поэтому вот так добровольно ломать то хорошее, что есть?
— А что хорошего-то? — в запале кричит Таня.
И перечисляет по пунктам, что ничего, получается, хорошего, а наоборот, все очень плохо.
Например, муж, который надоел. Одно и то же каждый день. И так будет через месяц, через год. Одни и те же слова, сплошная предсказуемость. Фразы, выражение лица — как под копирку. Жизнь-то проходит! Все пройдет — молодость, задор, порыв, как хочешь называй. Что останется? Сидеть перед телевизором? Собирать свекровкиных гостей на дни рождения? Лебезить перед ними — чего изволите, как ваше давление, говорить про погоду, про ненужных ей чужих родственников — зятьев, невесток, внуков, говорить про то, что хлеб стал не тот, масло не то. Все — не то! А у нее, у Тани, то?
Люся бестолково встревает с напоминанием, что у Тани замечательный сынок, Ванечка, что он ее, Таню, обожает, красивый, умный, приветливый мальчик.
— При чем здесь Ваня? — кричит Татьяна. — Вот ты со своей Машкой носилась, и что?
Потом осекается, видя слезы на Люсиных глазах, кидается обнимать ее, прощения просит. И ревут уже обе, и каждая свое лопочет, и никто никого не слышит, и утешить их некому, и нет таких слов...
А на прощание Люся просит подругу не говорить ничего мужу, что говорить — ведь самой непонятно, зачем тогда человека мучить.
— А что тогда делать, — измученная Таня еле на ногах стоит, — если я Макса люблю?
Таня стоит в дверях — жалкая, растерянная, спрашивает, ждет ответа.
— Ничего не делать, — отводит взгляд Люся, — ничего. Само пройдет.
Хочешь сладких апельсинов?
А Макс — ни сном, ни духом. Занятый своими новыми увлечениями, он про Таню и думать забыл. Да и не думал никогда. У него этих Тань... У него заботы другие — он ремонт делает. К нему сын-студент приехал, вот они и упражняются на пару. А еще рядом Максова подружка хлопочет, которая этому сыну практически ровесница. Студентка, звать Оля. А кроме Оли еще Света, Ирка, Вероника, Лилечка. Таня даже не в списке.
И все равно Таня спрашивает Люсю: что он про меня говорил?
А Макс, чрезвычайно оживленный ремонтом и вообще тем, что жизнь — штука разнообразная и веселая, приволок Люсе сумку журналов и просит разобраться с картинками, потому что эти студенты — это он про сына и свою подружку, хотят голые стены и много техники, а Максу хай-тек не по нутру, ему бы много-много диванов и книжных полок. Потому что старый он уже, Макс, и кухню охота по старинке: стол, стул, а не барную стойку. А еще про цвет стен надо поговорить, ему, например, вот этот зеленый нравится, а как на взгляд Люси, зеленый — нормально?
А Люся стоит у плиты и жарит рыбу, минтай называется, ее если грамотно приготовить, очень даже ничего, поэтому важно не пересушить без крышки и, опять же, чтобы не развалилась — следить надо.
Когда звонит телефон, Люся просит Макса взять трубку — руки заняты. Макс берет трубку, а там Таня — говорит, что сейчас придет.
И точно, приезжает минут через десять, наверное, тачку вызвала.
А Люся с этой рыбой, которую она посыпала укропом и петрушкой, вид очень даже ничего, даже парадный.
А Макс говорит, что под такой стол да неплохо бы и...
А Таня срывается с места — говорит, я схожу. Макс — да ладно, хорош стебаться, что я, без ног? А Таня уперлась — сиди, ты устал, я все куплю, что ты хочешь? Мартини хочешь?
Макс уже, собственно, понимает, что шутки кончились, бормочет даже про "хочешь сладких апельсинов", а Люся морщится, усаживает Таню почти силой, а у Тани глаза каким-то огнем буквально горят. Кошмар.
Макс ушел, и Люся надеялась, что он и не вернется. Но Макс принес шампанского и конфет, он вообще-то не жлоб, и для него эта покупка скорее разовая, но Таня все понимает не так, как надо, а так, будто вот праздник встречи начался.
И если был кошмар, то потом началась греческая трагедия, потому что спустя, может, час Таня была уже никакая — не в шампанском же дело, что, один бокал может снести башку?
Люся больше стояла у мойки и по пятнадцатому разу перемывала чашки, предлагая всем: может быть, все-таки чай, зеленый, каркаде или обычный с бергамотом.
А Таня вообще ничего не видела, она сначала смотрела на Макса, как смотрят поклонники или фанаты, а Макс ржал, думал, шутка такая, а Люся все моет и моет эти чашки. А потом Таня вообще стала требовать музыку, чтобы ей Стинга поставили, дамы приглашают кавалеров, Люся, найди кассету, белый танец. Люсе что делать, она ушла, чтобы эту муку не видеть.
А тут Макс заорал, чтобы Люся срочно — Люся прибежала, думала, что кто-то ошпарился этим чаем, а Таня смотрит на Макса, ручки молитвенно сложила, несет что-то — покажи в кино, скажут, индийское или мексиканское. Максу уже вообще-то не смешно. Таня может с идиотской совершенно улыбкой умиления, мольбы, просьбы — скажи, все сделаю, вроде того что убью соседей, что мешают спать. А Макс уже орет — не надо мне ничего! Я тебя не люблю!
В общем, тот еще вечерок был.
Макс вызвал такси, запихивал туда Таню, она вырывалась, все норовила целовать Максовы руки, а таксист меланхолично курил и равнодушно выпускал колечки дыма, он, видно, не такие спектакли смотрел за свою таксистскую жизнь. Макс вырвался и убежал в ночь, петляя между дворами, как заяц от погони.
А Таня села в машину. Медея, на фиг не нужная своему Язону.
Всю свою жизнь
Таня позвонила Люсе на следующий день, и Люся успокаивала ее бестолковыми и лживыми словами. А потом встретились и долго плакали над своей странной жизнью.
Потом был день рождения у Таниной свекрови, Люся еще не хотела идти, а потом решила — надо, потому что на стол накрыть, приготовить, посуду убрать — народу будет много, Таня не справится. И все нормально прошло, и гости довольны, и свекровь, все разошлись, посуду перемыли. И Таня нормально себя вела, всем улыбалась, шутила. Люся еще поразилась — какая выдержка, она сильно боялась, что у Тани какой-нибудь срыв начнется. Обошлось.
И так они жили своей обычной жизнью. Заботами.
Таня выжила после своей непонятной (понятной-понятной!) страсти, как выживают после тяжелой болезни. О Максе они больше не говорят!
Макс к Люсе приходит. Конечно, не так часто, как раньше, но все- таки. Приходит, предварительно позвонив. Они говорят о чем угодно, только не о Максимовых барышнях, девушках, женщинах и девицах. О Тане они тоже не говорили — ни разу.
Осенью приезжала Люсина дочка Машуня с семейством. Макс забрал Машунькиного мужа на охоту, ничего они не стреляли, пили водку да травили обычные разговоры, умотались и легли спать.
А Макс долго сидел еще у костра, и странные мысли, и звуки, и шорохи не давали уснуть. А под утро вообще пригрезилось: странная женщина, смутно знакомая, все зовет и зовет его, тянет к танцу. И что-то мешает ему встать, протянуть руку, что-то... о чем сожалеть он будет всю свою жизнь.

Загрузка...