Зонт на троих

Экзамены
Оля завалила вступительные, в институт, экзамены и пошла работать. Отец сказал:
— Сиди дома, занимайся, на следующий год поступишь.
Но Оля испуганно замотала головой:
— Нет, нет!
Это "нет" относилось к предложению сидеть дома.
Сидеть дома — это значит смотреть, как мать сходит с ума. Или, если точнее, делает вид, что сходит с ума.
В конце мая, Ольга еще ходила на школьные консультации перед выпускными, у отца с матерью случились тяжелейшие, при закрытых дверях на кухне, разговоры. После которых отец долго стоял на балконе, курил там бесконечно, а мать так же бесконечно пила валерьянку. Потом отец собрал чемодан с вещами и ушел. Ни он, ни мать ничего не объясняли Ольге. Объяснила соседка — в очереди за хлебом, шепотом, объяснила то, о чем Оля, конечно, догадывалась последние два года и все жила этим ожиданием ухода отца к какой-то неведомой "любимой женщине".
Ольга видела как-то отца с этой женщиной в кинотеатре: русые волосы, короткая стрижка, синее строгое платье — воротник в горошек, женщина как женщина, ничего особенного, из толпы ее выделяло только одно — что ее полюбил Олин отец. Оля сразу это поняла по тому взгляду, которым он смотрел на ее русые волосы.
Мать жила, ничего не замечая. Или делала вид, что ничего не происходит в ее, их жизни.
А потом отец ушел. Мать бегала по знакомым, жадно выспрашивала подробности, домой возвращалась возбужденная, с красными пятнами на щеках, кидалась к телефону и изводила себя часами, пересказывая услышанные сплетни, потом ходила по кухне — туда-сюда, туда-сюда, и опять нестерпимый, тошнотворный запах валерьянки.
Ольга жалела мать, ей хотелось подойти утешить ее, бедную, но мать избегала этого общения, жалость дочери была ей невыносима — во всем ей стали видеться фальшь, неискренность, предательство. Она и на Ольгу смотрела так, словно и от нее ожидала подлости. И проваленные в институт экзамены мать восприняла только как то, что Ольга нашла способ побольнее ударить.
Что тут можно было поделать? Только уходить с утра — на весь день, возвращаться попозже, проскальзывать тихо в свою комнату, не попадаться на глаза, не нервировать, не раздражать.
Роли в отношениях
Оля устроилась машинисткой. Так и сидела в уголке гигантского помещения, похожего на спортзал, перегороженного шкафами и стеллажами, заваленными пыльными папками, рулонами пожелтевшего ватмана и прочего хлама, пока ее не заметила Марина.
Пятнадцать лет разницы, такое получалось полуприятельство, полупокровительство. У Оли имелись, конечно, кое-какие подружки. Но подружки нырнули в новую институтскую жизнь, где для Оли не нашлось, почему-то места.
Олины заботы были уже не детскими — купить продуктов с собственной получки, заплатить за квартиру и телефон, приготовить ужин. Мать погружалась в горделивое отчуждение, она устранилась капризно от домашних дел, сообщая с вызовом кому-то по телефону, что она долг свой уже отдала, теперь уж пусть сами... "Сами" — это, надо полагать, Оля.
Впрочем, не все было так уж и мрачно. Особенно если учесть новые знакомства — в частности, Марину, Марининого мужа, Валеру, их сыночка Олежека и многочисленных же Марининых приятелей.
Началось все просто — Олежека не с кем было оставить, Марина с мужем собрались куда-то на встречу, и пока Марина ломала голову, как быть с ребенком, — Оля неожиданно для себя предложила посидеть с мальчиком.
Вот так все и началось. И четырехлетний Олежек привязался к Оле, хотя она ничего специально для этого не делала. Мальчик был понятливый и занимал себя сам. Оля приходила, читала книжку или журнал, смотрела телевизор, грела для ребенка ужин, сама есть стеснялась. Вот эта Олина стеснительность чрезвычайно умиляла Марину. Оля была скромна, аккуратна, ненавязчива. А что еще нужно для необременительного приятельства?
Так вот и распределяются роли в некоторых отношениях.
Вова
Через год Оля поступила все-таки в институт, выбрав факультет, куда меньше всего был конкурс, проучилась год — поняла, что денег катастрофически не хватает: мать по-прежнему пребывала в образе королевы в изгнании. Оля перевелась на заочное. Марина, с которой Оля продолжала встречаться, по-прежнему с охотой оставаясь с Олежеком, звала к себе. Но Оля предложение мягко отклонила.
Потом Оля познакомилась со студентом геофака Вовой. Вова носил длинные, до плеч, волосы, жил в общежитии, пел песни под гитару про альпинизм, байдарки и мужское братство. Оле было не то что интересно слушать про альпинизм и про братство, Оле просто нужно было куда-то себя девать. А Вова иногда включал в репертуар песни про синий взгляд, и Оле начинало казаться, что песня про ее, Олин, взгляд.
В общем, они гуляли по городу, катались на речных трамвайчиках, разговаривали, и Оля подумала, что Вова ее понимает лучше многих, лучше всех, поэтому, когда Вова, застеснявшись, предложил ей пожениться, Оля согласилась тут же, практически не дав Вове договорить.
Жить они стали у Оли, Олина мама даже вышла из своей спячки, приняла Вову если не как сына, то как симпатичного родственника — точно.
И жизнь была чрезвычайно приятной — у нее было ровное течение, которое Олю радовало даже своим однообразием. Было утро — она радовалась утру. Дождь? Она брала зонтик и с улыбкой шла по лужам.
Потом родилась дочка Аня, и жизнь стала еще и еще счастливей. Вова закончил свой институт, ездил в экспедиции, которые назывались "поле". Он возвращался с этого "поля" загорелый, веселый, и рассказы его были веселые.
Практикантка
А потом рассказов стало меньше, оно и понятно — что говорить, можно и язык смозолить. Когда есть тишина, тишина жеста, взгляда, присутствия. В общем, Оля жила своей, наполненной этими простыми чувствами жизнью, а Вова, похоже, жил своей жизнью. И оказалось, что Оля с Аней — только часть этой Вовиной жизни, но отнюдь не целое. Потому что вокруг всего очень много, в том числе, например, есть другие города, в этих городах — жители, а точнее, жительницы.
Вот так появился город Ленинград, и гражданка из этого города, которая поехала на практику непосредственно в ту экспедицию, где как раз и работал Вова. Так они там работали, а вокруг романтика и песни под гитару, Вова пел про альпинизм и про мужское братство, а девушка слушала-слушала...
Вот так Вова уехал в Ленинград за своей новой песней. Рассказать об этом они к Оле пришли вдвоем — Вова и девушка. И это был какой-то совсем неудачный для бесед день — потому что дочка Аня плакала, у нее болело горлышко, температура, и Оля как-то невнимательно прослушала дуэт Вовы с его "любимой женщиной" (опять двадцать пять, Оля еще поморщилась, потому что это выраженьице "любимая женщина" было какое-то вымороченное). Ладно. Оля постоянно отвлекалась, бегала к Ане, давала ей лекарство, пить и т.д. А Вова раздражался, потому что он — про важное, а Оля все никак не может сосредоточиться. А девушка из Ленинграда смотрела на Олю с тонкой и снисходительной улыбкой.
Прощание было каким-то скомканным.
Смысл жизни
Потом началась обычная лабуда с нехваткой денег, с больничными и с тем однообразием жизни, которое уже не радовало никого, потому что сил не было на радость. Скука бедности и одиночества.
Впрочем, позвонила Марина, Оля стала изредка навещать их, разумеется с Аней — потому что куда она без Ани? А это немножко не те гости, которых ждут хозяева. Потому что хочешь не хочешь — все вертится вокруг ребенка, как ни крути, какой бы он, ребенок, ни был тихий и понятливый. При нем, например, нельзя курить. И не очень попьешь вина. Не расслабишься и не заведешь отвлеченный разговор о смысле жизни. Потому что смысл — вот он, сидит на руках. Только кому это интересно?
А птицы летят
Оля видела, что и Марина, и ее муж тяготятся этими визитами, поэтому приходила редко и ненадолго. Хотя Марина часто и с благодарностью вспоминала, что вот как было здорово, когда Олежек был маленький, его некуда было деть-оставить, и хорошо, что была Оля, и т.д. А Олежек, высокий красивый подросток, проходил из кухни в свою комнату и вежливо и равнодушно кивал Оле — да, да, помню, как все было здорово и замечательно.
Но Оля — она никакая не депрессивная, поэтому она жила без обиды на жизнь и, несмотря на то что уставала, конечно, находила все-таки в себе желание улыбаться. Сейчас немножко потерпеть, а потом будет лучше.
От Вовы не было ни слуху ни духу. Уехал и уехал, как будто бы и не было его вовсе. Но как же не было? А Аня? Дочка же. Это чрезвычайно удивляло Олю, не обижало, нет, — удивляло. Как это — интересно же: как она растет, какие у нее глазки, ручки, волоски. Как она говорит, ходит, смеется.
Но годы, как известно, — птицы, летят, и им некогда. Поэтому и Оля понемножку про Вову стала забывать.
Случайная встреча
С Мариной Оля столкнулась случайно на улице, они давно не виделись — обе были рады. Особенно Марина. Она говорила, говорила и вываливала на Олю все новые и новые подробности своей жизни. У нее, у Марины, все хорошо. Олежек учится в Москве, представляешь, женился тоже на москвичке, с приданым, не упустил парень свою птицу счастья. У самой Марины — роман! Он тоже москвич, младше Марины, с ума сойти, на десять лет, но Марина втюрилась как школьница, летает к нему. И вот он наконец предложил: бросай Иркутск, переезжай в столицу, тем более и сын там, так что — перемены!
— А как же Валера? — невпопад спросила Оля.
— А при чем здесь Валера? — лицо Марины стало жестким, а глаза — злыми.
Но потом Марина заулыбалась:
— А Валеру я на тебя оставлю, мало ли что там, в Москве.
Потом Марина действительно поволокла Олю к себе. Оля упиралась, но надо знать напор Марины.
Валера их встретил как ни в чем не бывало.
— Он ничего пока не знает, — шепнула Марина.
Оле было неловко сидеть в доме, хозяин которого и не догадывался, какие перемены его ждут.
Всего понемножку
Валеру Оля встретила спустя полгода, был он небрит, чуток пьян, сильно похудел, на Олю смотрел с вызовом:
— Что, не нравлюсь таким? Брезгуешь?
Оля залепетала что-то сообразно ситуации.
А вечером неожиданно позвонила Марина — из Москвы. Оживленная, веселая, просила зайти к Валере забрать какие-то бумажки и выслать ей — потому что, сама понимаешь, надеяться не на кого.
Оля с неохотой поплелась по знакомому адресу. Хмурый Валера выдал необходимые документы, Оля развернулась, чтобы уйти, а потом остановилась и неожиданно попросила чаю.
— Жалеешь меня? — спросил Валера.
Они попили чаю, разговор не клеился. Оля обводила глазами разоренный дом и думала, какие все-таки мужики слабые — удар не держат.
Через неделю Валера позвонил ей и сказал, что еще какая-то справка осталась — нужная Марине, так что если той надо — пусть Оля придет и заберет. Оля пришла и забрала.
И опять они пили чай, на этот раз Валера даже предложил пряников.
— А ты ужинал? — неожиданно спросила Оля.
Валера только махнул рукой.
Оля решительно встала к плите.
Вот так начались эти странные отношения. Что там было? Сострадание, нежная жалость? Всего понемножку.
Валера оживился. В нетерпении названивал Оле, если она задерживалась, тщательно убирал квартиру к ее приходу. Потом спросил, почему Оля приходит одна, без дочки. Оля привела Аню.
Возвращение
Они жили хорошо и счастливо три года. Встречались после работы в городе, шли по магазинам, заходили в школу за Аней. Хорошо и счастливо. Три года.
А потом...
А потом Валера, пряча глаза, сказал, что приезжает Марина из Москвы. У нее там не получилось, и она возвращается.
Оля молча собрала вещи, свои и Анины. Их немного было, кстати. Аня молча выслушала мать, что они больше не будут жить у Валеры, а возвращаются домой.
А потом подняла взгляд:
— Конечно, мама, у нас же бабушка.
Дождь
Валеру Оля больше не встречала — ни разу. Город большой, маршруты у всех разные. А вот Марину — довелось. И они даже ехали в трамвае пару остановок. Марина взглянула на Олю и отвернулась, может, не узнала, может, вид сделала. А Оля даже и не сообразила сразу, кто эта женщина, во взгляде которой странное выражение человека, которому что-то все-таки недодали.
Вова в своем Питере очухался, засыпал Аню посылками и письмами, слезно молит, чтобы Оля привезла дочку посмотреть город.
Оля говорит: конечно, но, может быть, на будущий год — в этом они собираются летом на Байкал, самолетом самой Оле лучше бы не надо, да и вообще, какие поездки — Оля замуж вышла! И Аня с нетерпением ждет братика.
Олиного мужа зовут Костя. Однажды пошел дождь, а у Оли с Аней не было зонта. Костя остановил машину, сказал: прыгайте быстрее, а то промокните. Вот такая была машина — словно большой зонт на троих.

Загрузка...