Странности любви

Не шепот, а бред
Жила-была девочка Ира. И славная, и милая, даже мозгов хватило поступить в учебное заведение, получить диплом, который, правда, ей не пригодился, но сама за себя Ира знает: высшее образование — не хухры-мухры. Потом Ира встретила Рому, родился у них мальчик Витюша. И все хорошо было бы и замечательно, если бы...
Ладно бы Ире было лет пятнадцать-шестнадцать. Но тридцатник!
Это когда пятнадцать плюс пятнадцать. А тут заскоки.
— А ты где был? — спрашивает Ира Рому. — Я тебе звонила в половине второго.
— Обедал, — отвечает Рома.
— А с кем ты обедал? — продолжает допрос Ира.
А Рома, надо сказать, пришел с работы, восьмой час, обед, как было сказано, случился между тринадцатью и четырнадцатью, и неплохо было бы и поужинать.
А вместо ужина Рома получает представление, напоминающее дурные юморески: "идут тексты про то, что все на мне, ребенок на мне, я тоже устала и т.д.".
Рома идет на кухню, чистит картошку, жарит ее, рядом стоит Ира и язвительно замечает, что, конечно, если картошку привезли мои родители, значит, можно снимать кожуру во-о-от таким вот слоем! Вместо того чтобы срезать тоненько-тоненько...
А Рома, у которого в башке крутятся циферки сметы и озабоченные личики заказчиков, пропускает момент, пропускает момент, когда надо картошку перемешать, она горит, естественно, синим пламенем. Картошка испорчена — ужин в ведро. Ира кричит, что Рома может только переводить продукты и издеваться над ней, Ирой.
Рома вообще не понимает, что ему делать. А Ира понимает, поэтому говорит: иди вынеси ведро. Рома идет и выносит, а потом заходит в забегаловку неподалеку и съедает там штук пять каких-то засохших сосисок в тесте, а дома запивает этот "ужин" водой из-под крана. Потом еще часа на полтора телефонных звонков — насчет той самой сметы и заказчиков.
А Ира строгим голосом пытается вклиниться, что ей тоже должны звонить, и тоже по делам, не один Рома, такой прямо важный, умереть не встать, лучше бы пошел с ребенком позанимался. И Рома идет "заниматься", но все занятия сводятся к тому, что они, сидя рядом на диване, смотрят по телевизору "Спокойной ночи", а потом Витюша в очередной (пятнадцатый) раз просит папу сводить его в цирк или в "Баргузин".
Рома говорит, что да, в воскресенье, уже зная, что ничего не получится в воскресенье, потому что аврал, сдача объекта, все выходные придется проторчать на работе — пасти бригаду, чтобы не нажрались. "Прямо как дети, — думает Рома, — всем нянька нужна". Но он так думает по привычке — про детей, потому что, например, Витюше нянька не нужна. Он даже в сад сам собирается — все пуговки застегнет и ботиночки зашнурует. И спать идет без рева, улыбнется и баиньки.
Вот Витюшка уснул, а у Иры новый всплеск энергии, она теперь интересуется у Ромы — где это он ужинает, если не идет есть, в холодильнике, между прочим, котлеты.
Рома бестолково пялится на сковородку с котлетами и спрашивает Иру, почему она про котлеты ни слова, когда он упражнялся с картошкой? Ира смотрит на Рому, как смотрят на двоечников училки в классе — как на двоечника и смотрит.
А у Ромы в желудке наспех проглоченные сосиски ворочаются гастритными болями, и он роется в аптечке в поисках какого-нибудь снадобья, ничего не находит, ложится на диван и ждет, что все само пройдет, само и проходит. Он незаметно для себя засыпает на этом диване, пока Ира не начинает его трясти, приговаривая, что он вообще эгоист и думает только о себе, а не об Ире, чтобы ей оказывать внимание и относиться к ней как к женщине.
— Это как? — ничего не понимает спросонья Рома.
Он уже вообще ничего не понимает — почему, например, Ира плачет до часу, двух, трех ночи.
Рома сквозь сон, который уже не сон, а забытое, шепчет Ире, что ей завтра вставать, Роме завтра вставать. Витюше завтра вставать... И это уже не шепот, а бред.
А утром Рома думает, что счастье — это когда человек может спокойно взять и проспать шесть часов подряд!
Принципы
А на соседней улице жила-была девочка Настя. Умная-разумная, добрая и славная. Только не шибко везучая. Замуж вышла неудачно, потому что муж был пьющий и гулящий. Чего ему дома не сиделось, неизвестно, он, может, и сам себе толком бы не мог объяснить — почему, например, наступает суббота, и он, вместо того чтобы починить проводку, которая на соплях, и есть прямая угроза, между прочим, жизни его маленького сына — все розетки вывернуты наружу, как будто их специально выдирали. И еще мало ли чем заняться можно в доме. Да просто сына возьми за руку — и на улицу, пока хлопотливая Настя насчет пирогов.
Но приходила суббота, кто-нибудь звонил, и находились срочные "дела", с исчезновением на день, на два, на три.
Первое время Настя жутко пугалась, ей мерещились всякие ужасы и кошмары. И привыкнуть к этому нельзя, поэтому Настя сказала себе — сколько можно? И разошлись они с этим мужем, и он куда-то там переехал, по другим адресам, чтобы уже оттуда исчезать.
Вообще-то получается, что он бедный — бывший муж Настин, и его правда жалко — он же находится в поисках какой-то зыбкой мечты. Но чтобы его жалеть, нужна уйма сил и времени, а у Насти не было ни того, ни другого, потому что же ребенок!
В общем, они с этим ребенком Колей стали жить уже вдвоем, было, конечно, и трудно, но в основном больше грустно. И печально, потому что одна и одна. Год одна, два, три. Коля в школу пошел, а у Насти никак не складывалось это уравнение — когда один плюс один.
Зато потом... Все-таки вышла она замуж, и была безумно, до полной отключки, счастлива год-полтора. А потом начались, практически на пустом месте, проблемы. Потому что муж этот новый, который счастье на всю жизнь, и милый, и дорогой, и любимый, и единственный, начал забухивать. Правда, хорошо, что без баб. Насчет баб — ни-ни. Олег, муж этот, сказал, что он Настю любит и у него принципы. Насчет баб — принципы, а насчет бухала — нет. Потому что он — мужик и имеет право.
Он это право стал иметь примерно с четверга по воскресенье включительно. Но! В любом состоянии шел домой, или его приводили какие-то незнакомые дяденьки, или он ехал на тачке, звонил Насте, говорил, что у него денег нет, выйди, заплатишь. Настя ему для этих целей купила мобильник — ну, чтобы не бегать сломя башку, по городу в поисках таксофона, сообщить, чтобы она не беспокоилась.
Так-то получается, что Олег ответственный — предупреждает всегда, чтобы Настя не расстраивалась.
А Настя почему-то все равно расстраивалась...
Раз, два, три
Как-то по-дурацки выходило. Вот она вьет, вьет гнездо, какие-то борщи-солянки кастрюлями, вкусно же. Олег приедет на автопилоте, съест все опять же на автопилоте, поблагодарит через икоту — рота, отбой!
А Насте остаются грязная посуда, джинсы, вымазанные какой-то глиной, туфли в грязи и молодецкий храп любимого и единственного мужчины. У которого не сон, а многосерийное кино с вкраплениями боевика, триллера и экшена, Олег же просыпается со словами-вскриками: "Ой, где это я"? Что я, где, короче. И назавтра все с квадратной башкой на работу — Настя, Олег сам, Коля, мальчик Настин, в школу шел тоже, не особенно выспавшись.
Когда Настю особенно въедливые подружки спрашивали, не рухнула ли Настя с дуба, если живет так, как она живет, Настя отвечала застенчивой улыбкой и добавляла, правда, через запинку, что она Олега... любит.
Тут подружки замолкали, потому что, когда говорят про любовь, всем надо заткнуться, разобраться в этой самой любви никто все равно не сможет, а тут любовь, как тайфун или цунами.
Любовью Настя называла те самые два-три дня, когда Олег не пил. Но про себя думала, что счастье — это тихий вечер в кругу семьи, без истерик, соплей и слез, и спокойный сон, желательно часов на семь-восемь.
Получается, что Олег так-то добрый, но слабохарактерный. У него же было еще детство трудное, родители разошлись, жил он у каких-то родственников, потому что мама опять вышла замуж.
Настя, у которой было вполне заурядно-счастливое детство с комплектом вменяемых родителей, очень Олега жалела, рассказывала подружкам про Олегово трудное детство, а подружки не понимали, что здесь такого из ряда вон, потому что у каждого второго — сплошь то одно, то другое. Это раз. Детство закончилось сто лет назад — это два. И что вот кому Настя делает трудным детство, так это своему сыну Коле — это три.
Настя все понимала, но...
Где живут воробьи?
В общем, не дом, а какая-то сейсмическая зона. Доходило до того, что, например, Настин сын Коля не открывал Олегу дверь, когда Олега штормило, в дом его не пускал. А Настя, сорвавшись с работы, под пристальные, жалостливые и презрительные взгляды сослуживцев неслась домой — чтобы запустить этого бедолагу домой, успокоить ребеночка и опять нестись на работу, которая сама по себе не шла, потому что мешали всякие мысли, полные страхов.
Два раза или три Насте с Колей пришлось ночевать у соседей, потому что Олег закрывался на щеколду и просто-напросто не слышал ни звонков в дверь, ни как она тарабанила в эту дверь, ни как звонила по телефону. Они стояли на лестничной площадке, а в квартире переливы звонка — и никто не подходит. А Коля очень сильно уставал от этой не нужной ему совершенно тягомотины, он садился на лестничную площадку и был похож на нахохлившуюся птичку, может, даже на воробья. А где живут воробьи? Где-то же они живут...
Может быть, Настя и дальше бы бежала за этой каруселью, за лошадками в цветных попонах, не успевая вскочить. Если бы жила она одна на свете. Но у нее же был сынок!
Таким образом, Настя приняла единственное возможное в тех обстоятельствах решение — расстаться. Потому что, если у тебя есть сильное желание угробить свою единственную, прекрасную и неповторимую жизнь — то пожалуйста! Милости, так сказать, просим. Если Олегу нравится жить, уткнувшись в корыто — да сколько угодно!
А Коля-то ни при чем.
Олег ведро слез пролил, уговаривал Настю подумать. Она думала, конечно, ровно столько, пока он снова не набрался по самые брови.
Он потом еще долго по привычке ехал по своему знакомому адресу, долбился в дверь, очень даже удивляясь, почему эта дверка не открывается, не встречает его никто заботливый, не греет супчик...
Но как-то все утряслось — у Насти. Во всяком случае, прошло время, и она начала жить, не отводя стыдливо глаз — от глаз сына, конечно. Потом Настя решила получить образование, потому что недосуг все было — вон сколько сил отнимали хлопоты насчет любви. На учебу нужны были деньги, и Настя, посоветовавшись с родителями, которые были чрезвычайно рады такому решению дочки, решила сдать свою квартиру, вырученные денежки пойдут на учебу; а они с Колей прекрасно перекантуются пока у бабы с дедой.
Тем временем...
А тем временем милая Ирочка решила покинуть стан здравомыслящих и счастливых жен и матерей, а примкнуть к компании выживших из ума. А как еще назвать то, что она делала?
Эпизод с картошкой на ужин, когда Рома этот ужин сам и готовит, стал привычным и ежедневным. Текст претензий обновлялся с каждым днем; там было от "нечего надеть" до "ты мне изменяешь". Слезы, крики, угрозы покончить с собой, прийти на работу и "сказать всю правду", "заявить в милицию и налоговую про ваши махинации". И дальше три вопросительных знака — Роме самому себе.
Если — счастливы
Вот тогда ему попалась под руки газета. Объявление о сдаче квартиры. Рома позвонил, трубку сняла Настя. И в тот же день Рома с полиэтиленовым пакетом своих пожитков появился у нее на пороге.
А через год они поженились, что, впрочем, естественно. Гораздо естественней ведь жить счастливо, чем несчастливо. Жить с человеком, который слышит твой голос — и радуется, и судьбу благодарит. Про свою прошлую жизнь Рома говорит, что он жил как придурок. А Настя так вообще ничего не говорит — у нее прошлое стерлось, не было его, и все тут.
А что есть? Все. Утро — когда каждый — и Рома, и Настя, проснувшись, уже руки тянут, чтобы обнять, и на кухню несутся — кто первый — чтобы другому подать чашку ли кофе, бутерброд или яблоко. Правда, они не высыпаются... Странности любви.
А их сыновья подружились. Потому что, если родители счастливы...

Метки:
baikalpress_id:  2 828