Море любви

Хоть и без тебя
Воспоминания того лета — сумбур. Каша. Каша из сумбура. Ожегов с толковом словаре слову "сумбур" дает такое объяснение: крайний беспорядок, полная путаница. Каша из беспорядка, короче.
Олег сказал: "Приеду". Женя кивнула, поверила и стала ждать. Не день, не два, не месяц. На все про все пять лет прошло.
Приехал как-то к Жене ее друг, который товарищ и брат, Сема зовут. Сели, как водится, чаю попить. Сема за красненьким сгонял. Беседуют, музыка по радио тихонько наигрывает — что-то инструментальное и ненавязчивое. Душевно.
Сема тогда спрашивает:
— Женечка, а ты почему замуж не выходишь?
А Женя зарделась по-девичьи и залепетала что-то про то, что у нее имеется большая-пребольшая любовь.
— Тем более! — удивился Сема.
Женя еще пуще начала краснеть и путано объяснять, что место прописки этой самой любви с большой буквы город отнюдь не Иркутск, а наоборот даже — Москва.
Сема разочарованно махнул рукой и сказал, что любовь — это когда бы Женечка сказала: "Подожди, он сейчас с работы придет, я вас познакомлю", а когда говорят про другие города и разделяющие Изольд и Тристанов километры, при том что поезда худо-бедно ходят, на самолет денег скопить тоже можно, это тогда не любовь, а тема для разговора минут на четырнадцать, когда кто-нибудь пересказывает кино, и никак не шедевр, а муть, снятую за полчаса.
— И охота тебе... — жалостливо Сема обнял тогда Женечку. — Красивая ведь и не очень глупая...
Но Жене, несмотря на красоту и кое-какое наличие извилин, было "охота", охота вот так вот гробить свою единственную жизнь на Бог знает что. Письмо раз в полгода. Телефонный звонок раз в квартал. Чаще всего — когда Олег выпимши по случаю какого-нибудь радостного события вроде покупки сыну квартиры, отправки дочери на учебу в Германию и т.д. Ах да, еще звонил, когда грустно. Тогда он спрашивал задумчиво Женечку: ну, ты как? В смысле — без меня, как? А Женечка, трепетная, и взволнованная, и польщенная таким вниманием, отвечала "нормально", в смысле — пока держусь. Хоть и без тебя.
Вместо того чтобы строить
Олег позвонит, наболтает какой-нибудь ерунды, а Женечка (ночь- полночь) несется к подруге Юльке, чтобы все это обсудить. Таким образом, телефонный звонок длится около пяти минут, а обсуждение его — неделю, две, месяц: что сказал, и как сказал, и что имел в виду, когда замолчал.
— Дуры вы, девки, — жалел их Юлин муж Саня.
А девки на "дур" не соглашались и продолжали свои семинары. Но ждать можно, когда знаешь, что рано или поздно в дверь позвонят, Женя откроет, а там...
Дело в том, что Женя, если бы она строго-престрого спросила себя и честно бы ответила, то ответ был бы... В глубине души Женя прекрасно знала, что ничего такого, в смысле стоящий на пороге Олег — здрасьте, я за тобой (или к тебе), ей не светит. А светит ей прямо противоположное слову "навсегда", то есть никогда. Знала, а почему тянула? А почему все девушки тянут? Коготок увяз...
Большой умелец заводить всякого рода отношения с женщинами друг детства Сема со знанием дела говорил Жене и про Женю, что она — на всякий случай, мало ли что может случиться, запасной аэродром, сухарик на черный день.
Женя Семе отвечала тонкой улыбкой и гордо отворачивалась. Потому что все равно — Надежда. Тоже с большой буквы.
Сема говорил, что Женечка совсем от своей бестолковой любви спятила и с ней вообще неинтересно. На сына вон орет.
У Женечки сын умный, славный, но трудный, потому что безотцовщина. И Женя, вместо того чтобы ломать башку, как сделать так, чтобы ей свою жизнь сделать нормальной и радостной, чтобы дом — не зал ожидания, а уют и тепло, чтобы у ее ребенка наконец... Женя по непонятным окружающим ее людям причинам, наоборот, свою жизнь разрушает, вместо того чтобы ее строить, собирать, созидать.
Синусоида
Женю, конечно, жалко. Потому что это — не приведи Господь. Она ведь на работу толком устроиться не могла, потому что, если возникает что-то с перспективой роста в области карьеры, да и денег... А что? Что ей, денег, что ли, не нужно — одна с ребенком! Женечка все серьезные предложения отводит, загадочно объясняя, что она не может принять, потому что, возможно, со дня на день ей предстоит отъезд.
— В дурдом тебе предстоит отъезд, — мрачно констатировал Сема.
Так что в доме было такое нестабильное, прямо сказать, материальное положение. И понятно, что это выводило из себя Жениного сына Митю. Потому что он не понимал — почему мама вот такая: холодно, горячо. Мальчик уже хорошо усвоил, что такое синусоида. В частности, синусоида настроения. Уймитесь, короче, волнения, страсти.
Женя сядет, уткнется взглядом в одну точку и сидит, как куколка. Митя просит: "Мама, пожарь картошки!", а Женя ему с приятнейшей улыбкой: "Сынок, давай сам". И между тем Женечка была совершенно сумасшедшей матерью, но бестолковой. Когда одни эмоции. В общем, сильно она своего Митю умотала. Потому что пик Женечкиной любви к Олегу совпал с Митиным переходным возрастом, они никак не могли договориться, а в основном только ругались и выясняли отношения. А Женечка рвала и рвала свое сердце. Накал чувств называется.
Сиротство
Потом Женечку в очередной раз погнали с работы, а Митя ушел в армию, а Олег к тому времени ушел в себя — не звонил, не писал. А Женечка ездила в эту армию к Мите — недалеко от Иркутска, что плохо, потому что Митя как-то очень трудно привыкал к армейской жизни, если не сказать, что вообще не мог привыкнуть. Он даже не мог сформулировать. И не мог представить, понять, что два года — и все. Ему вообще все стало казаться бессрочным.
И от Жени — никакого покоя. Она приедет, привезет свои жалкие посылочки-передачи, какие-то чуть ли не обкусанные шоколадки в мятой фольге, оставшиеся, например, от визита какой-нибудь мимо шедшей, случайно забредшей одноклассницы с детьми. Вот после этих перекормленных сладким детей оставались шоколадки, а Женя их аккуратно складывала.
И Митя тоже, любя до беспамятства свою мать, очень ее все равно стыдился, этих слез ее бесконечных, умоляющих улыбок и бесконечного, бесконечного одиночества. И сам плакал тайком. Что поделаешь — сиротство.
Песочные часы
Тогда он из армии сбежал, к Женечке приехало домой его начальство и сказали — ищите, три дня даем, иначе... И рассказали, что будет "иначе". Женечка каким-то неимоверным усилием воли собрала себя в подобие организма с движущейся функцией. Митю она нашла, но она не нашла слов, которые смогли бы его убедить, она только плакала, плакала, а слезы мелко- мелко бежали из глаз. Ничего в этом не было красивого, никакого выбеленного страданием лица, а наоборот, смотреть не хотелось — она от этих слез вообще распухла, глаз не видно, вой и слезы.
Потом домой пришла и села у порога. Правильно говорят — силы оставили ее, только сердце болело. А тут пришел Сема — видит, дверь открыта, он даже не заметил Женю, а запнулся когда — заметил.
Сема пришел — думал, вина попьет, то-се, потом к девкам. А тут — какое вино, Женечка — натуральный клиент для стационара.
А Женечка тогда глаза подняла на Сему, тебя, говорит, Бог привел. Что, какой нормальный человек после этого сбежит к каким-то девкам с каким-то вином. Поэтому Сема, сильно матерясь вслух и громко, побежал искать Митю, он его нашел, а Митя давай кобениться перед какими-то пацанами, не пойду, здесь останусь и вообще убегу куда-нибудь в лес, тайгу, степь.
Там начались чудеса дипломатии. Когда Семе вместо этих душевных переговоров на чужой лестничной площадке хотелось дать дражайшему Мите в глаз, взять его, как нашкодившего щенка, за шиворот, приволочь домой... А дальше? А дальше он опять сбежит. Поэтому Сема юлил, изворачивался, льстил, убеждал.
— Ладно, — сказал вообще-то насмерть перепуганный своими подвигами Митя, — пошли, а то мать там с ума сходит.
А у Женечки жизнь тогда превратилась в песочные часы, когда каждая песчинка размером с плиту.
Потом Сема с Митей заперлись на кухне, и оттуда шел такой рев. А Женечка сидела в прихожей на полу и ждала. Ждала, когда одно время, дурное и темное, перейдет в другое, светлее.
Они на той кухне выясняли трудные вопросы много-много часов. Потом Митя вышел, лицо его было спокойным и уставшим, и сказал, что он возвращается в армию и будет служить нормально. Потом они туда уехали, и Митя почти спокойно отправился на губу, потом возвращались. Потом сидели на кухне, Сема налил себе наконец вина и отставил рюмку.
— И к девкам ни к каким не хочется, — сказал он, — лучше домой пойду, отосплюсь после вашей семейки.
Здрасьте-пожалуйста
Потом Митю перевели в Зиму, и он писал оттуда веселые письма. Женечка понемногу пришла в себя, даже увлеклась работой, но тут — бац! Нарисовался Олег. Сказал, что приедет.
Женина подруга Юля сказала:
— Будем встречать.
— Но как? — беспомощно обвела Женя свою квартиру растерянным взглядом. — Он приезжает через три дня.
А Женя к тому времени развезла ремонт. Ей к возвращению Мити хотелось привести изрядно запущенный дом в порядок. Но ремонт этот делался как-то очень даже не торопясь.
А тут — здрасьте-пожалуйста, дорогие гости.
Тогда Юлька практически поселилась у Жени, и к приезду Олега, буквально часа за два, квартира сияла глянцем и чистотой. Даже букетики цветов в избытке — на столах, подоконниках и книжных полках.
И обед приготовлен — Юля вытрясла свой кошелек, Женя свой — хватило денег купить симпатичную курицу, зелень и даже какие-то помидорки на салат.
— Это хорошо, что лето, — сказала Юля, — летом встречать гостей все-таки дешевле. — Хотя как будто был выбор...
Но Женя опять впала в ступор ожидания и на роль собеседницы не годилась.
Рассказ про другое
Олег вышел из вагона, сразу узнал Женю и понял, что он ехал совсем к другой женщине. Та, которой он звонил, писал, с которой наконец решил повидаться, была другой.
— Здравствуй, — сказал он растерянно.
— Здравствуй, — заплакала Женя. Предполагалось, что от счастья.
— Пошли такси, что ли, возьмем, — сказал Олег, быстро высчитывая, что неделя, отведенная на пребывание в Иркутске, пожалуй, слишком большой срок.
— Зачем такси, — залепетала Женя, — дорого! Поехали на маршрутке.
"Хорошо, хоть денег тянуть не будет", — с облегчением подумал Олег.
По дороге Женя сказала, что только одно плохо — воду отключили, но она нагрела кипятильником — много, хватит даже постирать с дороги.
— Ну о чем ты? — с трудом скрывая раздражение, попытался улыбнуться Олег.
Потом они сели за стол. Олег сказал, что он не любит вообще-то курицу, ну да ладно. Потом они выпили. И Женечка, быстро захмелев от волнения, стала опять плакать и сумбурно (от слова "сумбур", см. выше) вспоминать, что было главным в ее жизни за последние годы. Оказалось, что главное — это переживания, а точнее, чувство страха за сына.
Олег ждал каких-то других рассказов, пусть бессвязных, но про другое — про то, например, как она его ждала.
А Женечка, опять погружаясь в ужас и кошмар прошлого, все молола и молола, что Митя тогда натворил и как он сказал, что лучше уйдет в лес и тайгу.
А Олег (уже к тому времени хорошо набравшись) вдруг перебил ее странным вопросом:
— И ты добровольно сдала сына?
— А как? — не поняла Женя.
— Да я... Да если бы у меня случилось подобное, да я ушел бы с ним в лес! И жили бы там в избушке!
— Какой избушке, Олег! — разом протрезвела Женя.
Она посмотрела на Олега. И поняла, что вот этого конкретного Олега она не знает. Более того — она его не хочет знать. Не объяснять, не оправдываться, не увлекать собой, не заманивать- обольщать, никаких танцев живота, поддакиваний, смотрения в рот. Ни-че-го. И волнения страсти унялись.
Они еще гуляли по городу. Женя выполнила свою роль хозяйки безупречно, заняла денег у Юльки на прием — на музеи, выставки. Юлька на служебной машине свозила их на Байкал, где Олег с удовольствием (платила Юлька) отведал омуля, хариуса и сига.
Курицу Женя уже не готовила, что-то другое, сейчас уже и не упомнишь. Как-то к ужину приехала Юлька, посидела минут двадцать и ушла. Сема приходить в гости отказался наотрез.
Почему-то сказал:
— Да ну, в баню.
При чем здесь баня?
Олег за ужином сдержанно похваливал еду, налегал на водочку и учил Женю жизни. Вся учеба в основном сводилась к одному — что Жене надо пойти в спортзал, в парикмахерскую, к косметичке и т.д.
Женя Олега слушала вполуха и тайком поглядывала в сторону календаря. Так, не быстро, не медленно, прошла неделя.
Пятнадцать минут стоянки поезда, на котором уезжал Олег, показались Жене вечностью. Впрочем, Олег тоже больше поглядывал в сторону купе, в котором осталась его зеленая дорожная сумка — что уж он там заховал, какие ценности, что так боялся, что упрут.
И поезд тронулся.
Уймитесь, волнения страсти
Когда спустя месяц Олег позвонил поблагодарить за гостеприимство (раньше не мог, занят был), Женя не сразу поняла, кто звонит, а когда поняла, кто, не поняла — чего звонит.
Вот, кажется, и все.
А потом Митя пришел из армии, а потом были разные праздники и разные будни, и жилось, в общем, хорошо.
А потом у Женечки был день рождения, и пришла Юлька с мужем, Сема и Митя.
А Сема встал и сказал тост:
— Женька, за тебя — за самую! Замечательную, талантливую, заботливую, остроумную, музыкальную, жизне- и трудолюбивую, любящую поспать, вкусно поесть, держащую посты, слово, терпящую нудных гостей, капризных детей, друзей, забывчивых родственников, прощающую слабости и недостатки, любящую Леннона и Петрова-Водкина, хороших мужчин, сестер, тетушек, родных, кошек, собак. Маму и сына! Мы тебя любим, потому что ты любишь нас.
И Женя сидела спокойная и говорила, что правда, все правда. Потому что вообще-то глупо тосковать и плакать, желать чего-то нужного тебе сто лет в обед. Главное-то есть — те, кого ты любишь. Вот Юлька — сестра? Сестра. А Сема — брат? Брат. И мать рядом. И Митя, Митя, Митя.
И никаких страстей африканских бестолковых, а одно сплошное разливанное море — море любви.

Метки:
baikalpress_id:  26 028