Мать, дочь и другие родственники

Советы приятельниц
Развод Вера перенесла тяжело. Сказалась нервотрепка последних полутора лет, когда год не знала ничего, а полгода — все.
Целый год она присматривалась к Олегу, недоумевала, изводила себя вопросами: что случилось? Почему в доме стало так сначала неуютно, а потом и вообще безрадостно? Как при понижении напряжения в сети — можно сколько угодно менять лампочки на двухсотваттные, а света все равно не хватает. А вопрос был один — что я сделала не так?
Взялась какими-то намеками советоваться с приятельницами: вот что бы ты, Марина (Катя, Люда, Аня), сделала на месте одной моей знакомой, у которой вроде все ничего, а тем не менее... Приятельницы, все как одна, советовали этой мифической, существующей только в воображении Вериной знакомой плюнуть на зачудившего мужа, завести любовника, заняться собой — в смысле, посещением косметичек и портних, выбрать хобби по душе, уехать в отпуск, переставить мебель и т.д. А еще эти знающие жизнь приятельницы просили передать Вериной знакомой, чтобы была начеку, потому что, похоже, у мужа страдалицы появилась баба на стороне.
От последнего предположения Вера отмахивалась — кому в голову придет заподозрить этого приличного человека в подобных глупостях. Так и говорила: "приличный человек". Словно у приличных людей не сносит крышу.
А в парикмахерскую все-таки отправилась, попала в руки к какой-то совершенно отвязной девице, которая за огроменные, на взгляд Веры, деньги выкрасила ее прекрасные русые волосы бурыми прядями. Из зеркала смотрела перепуганная тетенька средних лет с подростковой причесочкой.
— Мда-а, — прищурившись, как художник, и отойдя на пару шагов, процедила девица, — в целом неплохо. А теперь, пожалуй, к визажисту. И макияж посмелее! Работать надо над собой! И не бойтесь меняться, женщина!
Парикмахерша тараторила свою профессиональную скороговорку, приняла от Веры деньги и сразу же потеряла к ней интерес.
Марья, Верина дочь-подросток, материны попытки меняться одобрила, посоветовала еще пару секонд-хэндов, где Вера быстро и дешево могла бы довести свой новый образ до совершенства.
Вера вздохнула, прикупила в ближайшем киоске самую дешевую краску (дочь презрительно сказала: "Для старух") и закрасила модную палитру демократичным "шатеном". Волосы после этих экзекуций лезли потом долго-долго.
Олег Верины краски-покраски не комментировал, только в глазах вспыхнуло что-то похожее на снисходительную жалость. Так Вере, во всяком случае, показалось.
Прочь от Эллы
Насчет быстрой смены облика не получилось. Тогда Вера взялась за себя с другой стороны — худеть и обретать "манящие формы", так, во всяком случае, значилось в рекламной листовке, подброшенной в почтовый ящик.
Эти формы предполагалось обретать в подвале, наскоро переоборудованном в спортзал. На ядовито-зеленом паласе, умножаясь десятками зеркал, в натуральном поту тетки всех возрастов и комплекций трудились во славу грации, гибкости и молодости. Всеми руководила длинноногая и белозубая красавица Элла.
Вера походила на занятия месяца полтора, ходила, может, и дальше — хоть какое-то подобие общения, если бы не случилось ей как-то припоздниться, опоздать и, проходя по коридору, не услышать беспечный Эллин хохоток и ее жалобу кому-то по телефону: "Набрала группу, опять сплошные коровы. Умора, стараются, пыхтят, понятно же, что ничегошеньки у них не выйдет — жирные свиньи!"
Хоть Вера себя и не считала ни коровой, ни тем более жирной свиньей, но развернулась и опрометью побежала прочь от этой Эллы с ее глумливым смешком и похабными шутками. Жалко было, конечно, денег, что были заплачены вперед, но еще жальче было расстаться со своими новыми знакомыми, особенно с одной — Любой, которая сказала себе: хочу! В смысле — женского счастья. А счастье у нас, как известно, получают только худые. Которые потолще — не в счет.
И эта дверка была закрыта.
Хобби
А дома между тем становилось все хуже и хуже. Словно из их квартиры какой-то злой экспериментатор методично выкачивал воздух. Вера чувствовала это реально и осязаемо. Тогда она сказала себе: "Цветы!" И понеслась за горшками, отростками и рассадой. Закупила кучу книжек и вязалась к продавщицам — как все-таки правильно поливать цикламены и какой уход требует миртовое дерево.
Олег молча сдвигался в сторону, когда Вера на вытянутых руках, как торт или пирог, вносила в квартиру очередное свое приобретение со сложным названием спатифиллум Шопен (беречь от прямых солнечных лучей, полив летом обильный, зимой умеренный, желательно регулярное опрыскивание, подкормка в весеннее-летний период и т.д.).
Скоро вся квартира была уставлена горшками, горшочками и кашпо. Олег скользил среди этого сада как равнодушный и диковинный зверь, которого вроде надо приручить, да только как волка ни корми...
Ну и насчет корма у Веры нашло умопомешательство. В смысле приготовления всяких блюд по книжкам и журналам. Эти трудные в приготовлении яства Олег проглатывал в пять минут, не отрываясь от газеты или телевизионного экрана.
Марья сказала: завязывай, мать, этот гастроном, а то я уже в джинсы не влажу.
Испуг во взгляде
Неутомимая Вера занялась тогда ремонтом. Сначала упражнялась сама, потом наняла двух бабенок, и те с шутками и прибаутками довели до ума квартиру за три недели. Потолок сиял белизной, обои, не выпячиваясь рисунком, фактурой и дизайном, не бросались в глаза. Гладенький пол, блестящие подоконники.
— Что еще нужно, чтобы встретить старость, — пошутила Вера и поймала новый какой-то взгляд Олега.
Взгляд он быстро отвел, Вера опять не поняла — что там было такого, что насторожило ее? Испуг? Не похоже...
Двойники
Вот таким и был год. Плохо, хуже, совсем скверно. Вера еще ничего не знала — не знала, что ее жизнь разрушается, словно кто-то методично подпиливает сваи дома, куда она так доверчиво тащит свои горшки с цветами, вешает занавески, укладывает белье в стопки, расставляет посуду...
Сначала Ольга, сметчица, сказала Вере как-то утром в понедельник:
— Вот, представляешь, видела вчера мужика на оптовке, вылитый твой Олег, даже одет так же. С какой-то бабой закуп вел. Если бы не знала, что твой Олег от магазинов нос воротит, решила бы, что он.
Все в конторе тогда включились в беседу на тему, что у каждого человека есть двойник и были случаи...
Потом еще кто-то спустя неделю видел "двойника" Олега в самых для него неподходящих местах, вроде ресторана или театра. И все с какой-то молодой женщиной.
Вера эти знаки не воспринимала и не чувствовала. Точнее, чувствовала, что в ее жизни определенно что-то не так — она сама живет не так, как хотела бы.
Взрослая мысль
Веру, рано оставшуюся без родителей, воспитывала тетка, "всю себя отдавшая детям", тетка трудилась в школе, но предмет был несерьезный — домоводство, и поэтому весь теткин пафос насчет великого учительского подвига тоже слушался как несерьезный. Тетка чувствовала эту двойственность — ей самой ужас как хотелось называться учитель русского и литературы! Или математики. На худой конец — какого-нибудь английского. А приходилось вот на всех педсоветах отсиживаться в уголке, терпеливо выслушивать, пока выскажутся классные и предметники, а потом уж самой выступать с предложениями. Молодая и невоспитанная завучиха часто перебивала ее в самом неподходящем месте.
Тетка приходила домой недовольная, и недовольство свое вымещала на Вере. А Вера часами слушала монологи и боялась всего до смерти — своих неглубоких знаний стыдилась, поведение-прилежание не ахти.
Однажды, классе в седьмом, Вера завела дневник, чтоб записывать туда мудрые мысли — и свои, и чужие. Старательно делилась с этой тетрадкой немудрящими своими размышлениями — о справедливости, благодарности, чести, да, да в ходу у молодежи были именно эти слова. Однажды записала даже, что думает она, Вера, о любви и дружбе. Начала записывать. А потом, проснувшись слишком рано, прошла на кухню и увидела тетку, читающую девичью тетрадку с глупостями, а лицо у тетки было суровое, очки, губы шевелятся. Словно проверяет она недоставшиеся ей тетрадки с диктантами или сочинениями "Как я провел лето".
Вера не ахнула, не ужаснулась, не обомлела. Но подошла молча и молча же забрала тетрадку. Тетка даже потянулась руками — куда? Я же не дочитала!
Потом Вера изорвала все в клочки. Поняла тогда одно — никому! Никогда! Никакой бумаге, потому что найдут, прочтут, посмеются. Хотя нет, насчет посмеются ее не заботило. Реакция не интересовала. Думала взрослую мысль — как не стыдно?
Страх
Еле-еле дождалась окончания школы, поступила и сразу ушла в оставшуюся от родителей квартиру. С теткой виделись они редко — ни той ни другой ни к чему были эти встречи по обязательствам. Скучала ли престарелая училка домоводства в своей захламленной почетными грамотами и дипломами квартирке, не известно, но редкие Верины визиты (продуктовые) терпела с плохо скрываемым раздражением.
Замуж Вера поспешила. По идее, в двадцать лет ведь никаких страхов насчет грядущего одиночества быть не может. Но в ЗАГС Веру гнал именно страх остаться одной.
Олег — они двое, Марья — трое. Вера размечталась, конечно, о большой семье, но Олег попросил, именно попросил — подождем пока. "Пока" затянулось, как затягивается все временное.
Такая вот была жизнь до того года — с поисками себя, с вопросами без ответов.
Почему ты не уходишь?
А потом как-то утром, проводив Олега на работу, перемыв за ним и за Марьей посуду после завтрака, она села за кухонный стол и поняла — конец. У Олега есть женщина. Не баба на стороне, а другая, настоящая, про которую говорят "единственная". И все встало на свои места. Ну, насчет воздуха, которого не хватало, — он этот воздух выносил кому-то. Тогда получается — он вор? Олег — вор?
Память подсовывала мелочи, на которые Вера по сугубой своей доверчивости просто не обращала внимания. Невнятные, скомканные Вериным присутствием телефонные разговоры, отлучки Олега без объяснения причин, его молчание — и вообще, и в частности. Когда только и есть "здрасьте, до свидания, спасибо, я сыт".
А она — Вера? Почему он тогда не уходит?
И еще полгода. Когда уже все-все вокруг говорили: видели Олега (не человека, похожего на него, а твоего мужа) с женщиной. Молодая, интересная. А Вера молчала.
А потом, уже и не вспомнить — почему именно в то утро, покормив опять же завтраком, провожая к двери, спросила:
— Почему ты не уходишь?
Она не добавила — от нас, от меня.
Олег не взглянул, не ответил — молча, как он жил эти полтора года, молча закрыл дверь. А вечером забрал чемодан, который Вера собрала ему, и ушел. Тоже молча.
Деньги, высчитанные до копеечки, алименты на Марью, отправлял по почте.
Отвести глаза
Вот тогда Вера и сошла с ума. Не спала ночами, огрызалась начальству, скандалила в очередях, даже напилась пару раз до полной отключки, потом, слава Богу, поняла, что выпивка все-таки не ее жанр — здоровья нет на спиртное.
Были еще затеи носиться по Солнечному — куда, по слухам, переехал Олег со своей новой женой — и выискивать его среди прохожих. Кидалась, видя знакомую куртку или профиль, показавшийся его, пугала проходящих мужиков воплями и рыданиями. Каждый день ждала увольнения, потому что работать не могла физически — тряслись руки, башка не варила. И бесконечный поток слез — не важно что: громкий чей-то голос, обращение к ней с простым вопросом, телефонный звонок — принималась рыдать, биться головой о стол, бежать в туалет, пить воду там, смывать потекшую тушь. Это было чудовищно, потому что это было настоящее, непридуманное страдание, хотелось отвести глаза, потому что на глазах у честного народа Вера умирала. А в смерти уж точно никто не поможет.
Сколько бы длилась эта агония, не известно, но эстафету приняла Марья, бросив школу и уйдя в 15 лет неизвестно к какой подружке, живя там на птичьих правах, при недовольных подружкиных родителях и поливая мать почем зря.
Выздоровление
Вере пришлось быстренько приходить в себя. Таким образом, это умирание пришлось отложить, потому что насчет себя всегда успеется, а когда дочка — она-то за что?
Вера высиживала у подъезда этих Марьиных знакомых, молча кралась за дочерью, выслеживала нюхом розыскной собаки явки и места предполагаемых тусняков. Картинки в голове возникали одна пострашнее другой. Марья прекрасно знала о слежке матери и очень увлеклась этой игрой. Не известно, сколько бы продолжались эти "казаки-разбойники", если бы новая беда не приключилась — свалилась с инфарктом Верина тетка.
Пришлось нестись в больницу и выхаживать там сломленную болезнью трудовичку. Марья, потеряв мать из виду, совершенно опешила и, прождав ее неделю-другую, вернулась домой.
Дом встретил блудную дочь полным запустением и подсыхающими в горшках растениями. Первое, что сделала Марья, — полила цветы. Потом вымыла пол. Потом, подумав, окна. Мать все не появлялась. Марья перестирала гору белья и приготовила ужин.
Домой Вера появилась через два дня. Марья все уже знала от соседей, мать встретила детской слезой раскаяния и даже неумелыми попытками снять с той сапоги.
Вера была настолько вымотана, что лепетала только "спасибо, спасибо, спа...", на ходу глаза закрывались. Спать!
Утром Вера проспала и, похватав наскоро передачу, побежала в больницу. Там умытая и улыбающаяся тетка ела с Марьиной ложки больничную кашу.
— Ничего, — присела Вера рядышком, — мы скоро поправимся, скоро все выздоровеем.
А тетка, улыбаясь, просила добавки...

Метки:
baikalpress_id:  26 020