Все нормально, все хорошо

Случайная встреча
Костя замешкался на секунду-другую, не успел отвести взгляд — Ольга подняла голову. Их глаза встретились.
И тут же прозаический и нервный вопрос раздраженной кондукторши:
— Платить будете?
И самодовольный хохоток Кати:
— А у нас проездные.
Катя висела на руке, плече, хвастаясь своей практичностью — как она правильно сделала, что заставила Костю встать в очередь и купить проездные.
— А что смеешься — там шесть рублей плюс еще шесть — сколько сэкономим!
Катюша обожала распродажи, магазины со скидкой, оптовые рынки. Вечером, достав калькулятор, высчитывала все до копеечки, гордясь талантами рачительной хозяйки.
Кондукторша, презрительно оглядев недешевую одежду-обувку Кости, двинулась дальше вылавливать безбилетников.
Катюша хохотала-шептала что-то Косте на ухо, Костя привычно застыдился отвязных Катиных манер, даже дернулся, отпрянул в сторону. Украдкой посмотрел, видит ли Ольга, но вошедшие пассажиры встали плотным рядом, закрыв ее профиль; Костя даже привстал на цыпочки, убедился с облегчением, что Ольги в трамвае не было — она всегда выходила на этой остановке навещать сестру с племянниками.
Игра в дом
Трамвай был не совсем Костин транспорт, но машина в ремонте, и Катя, которая уж неделю ныла, что все в доме позаканчивалось — и продукты, и мыло-порошок.
Такой вот образцово-показательной хозяйкой Катя стала недавно. Полгода назад Костя, собираясь, как он сказал в раздражении, на важную встречу, не обнаружил в шкафу полагающейся моменту рубахи, вскипел, обозвал Катю халдой и бестолочью, понесся в магазин, схватил там рубаху и, напялив ее, невыглаженную, прямо в квадратах упаковки, чувствовал себя потом полным идиотом. И от своего крика на Катю, кстати, тоже.
А вернувшись домой вечером, вместо того чтобы привычно посмеяться над несуразной своей вспышкой гнева, вдруг надулся неожиданно даже для самого себя, тем самым перепугав Катю до смерти. А Костя еще пару дней молчал в ответ на робкие Катины вопросы, отвечал неопределенным хмыканьем. Катя прорыдала два дня, хотела даже к матери уйти, но не решилась, испугавшись вдруг, что назад ее Костя может и не принять. Плакала, плакала, но, подумав, решила, что прав Костя и в его просьбе насчет хозяйства ничего особенного, из ряда вон, Катя покаянно подумала, что и правда — хозяйка из нее никудышная, и надо всему учиться.
Первое время Костю даже забавляла эта картина, сосредоточенная игра в дом. Трогали листочки бумаги, на которых Катя каждый вечер записывала план на следующий день, там значились пункты: пришить пуговицу к серому пиджаку и научиться сварить борщ. Костя называл все это ерундой, комкал листок и предлагал Кате вместо изучения книги по домоводству пойти лучше в кино или вообще в ресторан, кафе, бар.
Катя, скрывая радость, отнекивалась, а потом неслась одеваться, давая себе обещание, что тогда завтра список этих ненужных им хозяйственных мероприятий будет расширен. И Катя даже обойдется без вечернего телевизора, а лучше почистит кафель в ванной или постирает занавески.
Запоздалый реванш
Катя любила Костю, но любила слишком восторженно-благодарно-почтительно, чтобы эта ее любовь не изматывала самого Костю именно своей избыточностью. И потом — разница в возрасте. Восемнадцать лет. Это когда его сыну, Виталику, шестнадцать, Кате — двадцать. Костя, получается, старый пень — женился на молоденькой.
Ох, как ему льстили завистливые взгляды проходящих мужиков. С какой трусливой отвагой он устраивал эти свои публичные демонстрации — приобнять Катю покрепче, прихватить ее чуть ли не за задницу, шепнуть на ухо какую-нибудь банальность, чтоб вспыхнула, порозовела. Смотрите, мужики, какую я девку из-под носа увел!
И понимал сам, что похоже это на запоздалый реванш — дергается, доказывает что-то самому себе, Ирине. Хотя и разошлись с Ириной сто лет назад, а слухи пошли, что сошлась она с парнишкой лет на пять моложе себя.
Ирка Косте нужна была сто лет в обед, все уже забылось, а последние годы жили вообще на дурной истерике — их брак сохраняли только скандалы, на которые Ирина была мастерицей и охотницей — это когда битье посуды, царапание Костиной физиономии длиннющими Ириниными красными ногтями, сцены ревности, утомлявшие своей беспочвенностью и однообразием. Выжженное поле — вот что такое был брак Кости и Ирки.
Папа! Не надо!
Развестись предложила она сама. Косте и в голову не приходило, что таким, в общем-то, простым способом можно изменить жизнь, изменить ее к лучшему. Потому что главное — это сын, болезненный вялый мальчик, которого Костя и любил болезненной и виноватой любовью.
Последний год сын живет с ним. Несколько лет они встречались тайком от Ирки и от Иркиной матери, властной и бестолковой бабенки, которая, кстати, и взялась Ирку настраивать против Кости.
— Вы что хотите, Любовь Сергеевна, чтобы Виталик рос без отца? — попробовал Костя вразумить тещу.
А теща, невзирая на желание зятя поговорить если не серьезно, то хотя бы спокойно, неслась с места в карьер, вспоминала какие-то Костины мелкие и крупные грехи, переходила уже на безостановочный ор. Тогда уже и сам, в общем, неконфликтный Костя заражался общей неврастенией, кричал в сердцах, что и Ирка — дура, и мать ее...
Хлопал дверью и мучился потом ужасно, потому что неизменным свидетелем этих диких сцен был Виталик.
Он молча смотрел своими глазами, хлопал длинными, белесыми Костиными ресницами и шептал умоляюще: "Папа, не надо..." — обращаясь к отцу, понимая, что только в его силах прекратить эти вопли.
Развод
Разошлись. Теща сдулась сразу, как велосипедная камера, постарела сразу, осунулась. Ирка кричала ей, что она и разбила их с Костей семью. Теща уже и не огрызалась в ответ, а скорее виновато суетилась. Все уже давно было. Но видеть Ирку Костя не мог: любую картинку перекрывало воспоминание — Иркин перекошенный рот, гнев, лексика... Бежать! Бежать! И ребенка — с собой! Пусть не сейчас, пройдет время. Так, в принципе, и случилось. А особенно когда у Ирины появился молодой сожитель, Виталик спокойным голосом, твердо, Ирка удивилась — откуда, такой тихий мальчик, — а мальчик подрос и сказал, что уйдет к отцу, и бестолковое объяснение — там у отца хороший компьютер, нужно готовиться к экзаменам. Ирка привычно взвилась — пусть тогда отец и отдаст тебе этот компьютер, — но запала хватило ненадолго.
Все, выдохлась Ирочка, подумала и неожиданно согласилась — иди. Будто могло быть по-другому.
А Костю знание того, что у Ирки кто-то там есть, неприятно поразило, еще какие-то подробности — что Ирка не бедствует, а, наоборот, катается в Грецию и Турцию на отдых. Молодой сожитель, еще и с деньгами, и деньги эти тратит на Ирку — тоже какая-то неприятная новость. А что, если бы она бомжевала, это бы его порадовало?
Вот тогда Костя и начал везде Катю таскать с собой, хвастать, хвалиться ею как трофеем.
А Катя между тем привязывалась к нему все больше и больше, так, что начала тяготить его.
Ольга
Вот тогда Костя встретил Ольгу. Катя с ненавистью говорила: "Эта рыжая". Может быть, дело и правда в необычном цвете ее волос? Когда солнце перебирает волнистые пряди и завитки, вспыхивает медью, бронзой? Кто-то из знакомых посоветовал Косте обратиться к ней за юридической консультацией. Мол, толковая баба. Это он потом понял, а сначала, когда увидел — копна рыжих волос, такой вот диковинный цветок. Очень спокойная, слишком спокойная. Это поразило, потому что, куда ни сунься, все суетятся, хлопочут.
Позже узнал, каким усилием воли достигается это спокойствие, какого напряжения стоит оно. Узнал, что муж — алкоголик, из тех, кто уже не работают — числятся, что родственники-знакомые держат из милости на работе охранником, по сути, сторожем, сутки через трое. И эти трое суток — побег во тьму, с плачем, вызовом скорых, а лучше бы — милиции. И двое детей — рослых, красивых, равнодушных, знающих одно: "Мама, дай".
Их отношения и романом не назовешь. Около месяца — встречи, когда уезжали в Ангарск, Шелехов, Усолье — скрыться от знакомых. Ему-то по барабану. Ольга боялась огласки. Призналась застенчиво — перед детьми стыдно. Костя хотел еще сказать, что вот этим твоим красивым детям глубоко фиолетово, в какую командировку и с кем отправилась их мать. Но Ольга просила — молчи! Умоляющий взгляд насмерть перепуганной женщины.
Одно он понимал — что только с ней он и был тем человеком, которым сам и хотел быть, не казаться, как с Катей, а быть. Говорящий пустяки стареющий ухарь — это с Катей. С Ольгой хорошо молчалось, думалось, мечталось. Она ждала чего-то... Но писатель сказал — слава храбрецам! А Костя храбрецом не был.
Нужно было срочно принимать решение — рубить этот узел Ольгиных страхов и Ольгиных надежд. Не смог? Не захотел? Струсил? Шагнуть в неизвестность? А что там?
Она первая почувствовала, не плакала, нет. Смотрела минуту-другую, улыбнулась почти с состраданием. Сказала, чтоб не звонил пока — будет занята, она сама его найдет. Он понимал, что все, кончено. Когда сам в ответ взгляд отвел поспешно. Выдохнул с облегчением, а она обмякла вся. Видно было, как устала от этой ненужной ей двойной жизни, обмана, только трудней становились ее дни. Улыбнулась. Улыбкой ободряющей. Костя вспоминал — и стыд жег. Он любил эту женщину, как никого не любил. И сбежал от нее. Струсил. Все в любви зыбко и невнятно, когда сам — трус. Тогда и слова эти — все против нас, а есть еще слово — обстоятельства.
Кислицины
Катя чувствовала и переживала бурю. Когда он вернулся поздним вечером, шатаясь, взгляд мутный. Катя вспыхнула, потянулась к нему, он ее руки отвел — потом, потом, завтра, — ушел и рухнул в сон, забытье.
Утром уехал к другу — Андрею Кислицину. Андрей с Ленкой предложили лечить его радикально — водочкой. Костя пил и приговаривал — все нормально, все хорошо. А потом они с Андреем горланили песни, а Лена переводила взгляд — тревожный, и взглядом спрашивала — так ли уж нормально?
Это был единственный дом, где его принимали всегда и любым. Это были единственные люди — из всех знакомых Кости, приятелей, коллег, сослуживцев, — где с порога тебе Ленкина улыбка и Андрюшино: "Чем помочь?". Он отсиживался в их доме, набираясь сил, тепла, доброты.
Это к ним он сбежал новогодней ночью — знал, что застанет, потому что накануне Андрей сломал ногу и Ленка, став сиделкой и медсестрой, ухаживала за Андреем. Да что там ухаживала — любила! И все дела. И Андрей любил.
Костя, возвращаясь от Кислициных на следующий день, думал, что ребятам повезло. А потом сам себя перебил — не в везении дело, всем везет, просто и Андрей, и Лена, встретив друг друга, сказали себе: все, точка, ты — это я, а я — это ты. А Костя все вертит башкой по сторонам — а вдруг что получше встретится, а вдруг...
Что мы — не люди?
Дома — Катя, с напряженным взглядом. И Кате надо что-то наболтать, наврать, успокоить. И она хватается за ложь, ставшую привычной. А верит ли? Послушная девочка. С такой на людях не стыдно. Виталька поступил, учится. На работе — тьфу-тьфу... Машину забрать из ремонта на следующей неделе. А летом? Куда там все ездят? В Грецию? В Турцию? В Таиланд? Можно и в Таиланд с Катей и с Виталиком — махнуть к самому синему морю, говорят, что там самые здоровые креветки — их специально выращивают на креветочных фермах — размером чуть ли не с докторскую колбасу, и ананасы там растут из земли, как наша морковь. А что? Что мы, не люди? Устали — давай на отдых! И Катька загорит там, как шоколадка, то-то мужики потом обзавидуются... Так что все нормально, все хорошо.

Загрузка...