Кончилась зима

Дождь со снегом
Любовь не то чтобы кончилась — отодвинулась. Может быть, в сторону — вправо, влево, может, вообще за спину, но не вперед — точно. Не туда — где горизонт, куда стремятся, где цвета фламинго плывут облака.
Какая любовь, когда рядом вздыхает, жалуется, капризничает, плачет иногда — Рябов. Женечкин муж Вовчик Рябов.
— Женя-а-а! — тянет он утром. — А у нас нет кефирчика? Или минералочки?
Когда Женя слышит про "кефирчик" и "минералочку", то чувствует себя башенным краном, автомашиной КамАЗ или, на худой конец, тачкой, груженной металлоломом.
Розовый румянец Вовчика, широко распахнутые голубые глазки. Женя гремит посудой на кухне, пока Вовчик подвывает насчет минералочки.
— А что это мы такие грустные с утра? — Вовчик нахлебался воды из-под крана в ванной и повеселел.
— Какое утро! — огрызается Женя. — На часы-то глянь, первый час!
— Вот это я дал! — восхищается Вовчик своей способностью спать по двенадцать часов в сутки.
Вовчик садится за стол и обстоятельно приступает к завтраку. А Женя видеть уже не может — как он аккуратненько мажет масло на хлеб, режет колбаску, долго-долго мешает сахар в чашке. Ложка — звяк-звяк, вилка — тюк-тюк, нож о фарфоровую тарелку — дз-з-з... Эти утренние звуки — ножом по сердцу, точно.
"Только на Аньке не сорвись", — сама себе приказывает Женя. Потому что ребенок не при чем, сама дура, не под дулом же пистолета шла в ЗАГС. Ее выбор, ее судьба. Это Вовчик-то — судьба?!
Иногда Жене кажется, что и Анька так же брезгливо-презрительно посматривает на отца, а потом, усмехаясь, переводит взгляд на мать. Но Женя успокаивает себя тем, что нет у Ани никакого пристального взгляда, элементарного любопытства тоже нет. Принимает родителей — как принимают сводку погоды: дождь со снегом или снег с дождем.
Тем более что и Вовчик не особо настаивает. Пора этих "Ты как, доча?" прошла. Вовчику и самому лень языком ворочать на предмет Аньки, ограничивается бодро-фальшивым "Как четверть закончена?" и — харэ. Его слово "харэ", в смысле — а че дергаться? И так все хорошо. Телик работает? Работает! В холодильнике есть что сварить-пожарить-разогреть? Есть! Обувка-одежка имеется? Еще как. Кашля-насморка не наблюдается? Пока нет! А еще — зарплату платят, кран не течет, а летом они на море поедут... Может быть. Ну, на худой конец, не в этом году, так в следующем.
Хотя в следующем не получится — Аньке поступать. А можно же после вступительных? А что, доча, поступишь — и махнем все в Адлер, Лазаревское, Хосту, Дагомыс — Сочи, короче. Анька не слышит, она переводит взгляд своих глаз с люстры на пол, скользит взглядом по книжным полкам, а Вовчик все бубнит, бубнит...
На той неделе в среду
Какое затмение нашло тем летом на Женю? Что за солнечный удар случился? Почему — Рябов? Суетливый? Болтливый? Жадный, кстати. Видела же все. Вот эта манера доставать в кармане сигарету из пачки — на ощупь, по одной? И мучился страшно, если кто одалживался этими сигаретами. А если уж денег просили — умирал просто. Такое страдание на лице.
Но это Женю не задевало, отдельно было — и жадность, и суетливость рябовская. Как это? Рябов — отдельно от самого себя? Ну да, если обаяние. Умел улыбнуться своей детской улыбкой.
Такой открытый, такой доверчивый, простой. Все умиляло. Так это трогательно насчет минералки: "Женя-а-а...".
Сейчас она слышит его голос, и ей хочется оглохнуть. Поэтому в квартире, стоит только Жене зайти в дом, куча посторонних звуков: и шум воды из-под крана, и радио, и одновременно работающие телевизоры — два. А можно еще включить пылесос и Анькин магнитофон.
Уеду я, уеду на той неделе в среду,
Надену шапочку с пером — и больше не приеду.
Пройдет и вторник, и среда — я не приеду никогда!
Куда, интересно, она может уехать? Разве что до ближайшего рынка — за картошкой, за луком, за морковкой, за стиральным порошком, солью, сахаром, крупой...
Вовчик — щеголь. Свитерки, пуловеры, шарфики. Вовчик похож на гриб. Вовчик носит кепку с ушками, кепка великовата. Но — дорогой кожи, дорогого меха с изнанки, даже лейбл имеется. И перчатки дорогие, ботиночки. Размер ноги только несерьезный для мужика — сороковой. Вон у Жениной соседки Любы туфли сорок первого размера. Люба говорит, что она в своем сорок первом — женщина, твердо стоящая на ногах. А Вовчик — не твердо. В любой момент может завалиться на бок. И это правильно, потому что рядом — Женя.
А в последнее время Вовчик еще и отдыхает с друзьями, которых видимо-невидимо, потому что Вовчик — веселый и обаятельный. То, что жадный, многие не замечают. Даже то, что выпить-закусить Вовчик норовит на чужие, тоже не замечают. Вовчик — это мыльный пузырь, переливается всеми цветами радуги. И он всегда знает, в каком кабаке города хороший шашлык, а в каком — пельмени. И где водка не паленая. И компанию поддержать — завсегда и с превеликим нашим удовольствием.
И чего Жене бухтеть — из дома ведь не тащит, а наоборот, коробчит, на книжку складывает — денежка к денежке. И дом — полная чаша, и жена — красавица, и доча — умница, и жизнь удалась.
Другой человек
А насчет любви — это Жене пригрезилось. Показалось. Так бывает. Просто в дом зашел другой человек — ни на кого не похожий. Умный, спокойный. Женя от таких отвыкла. Потому что окружение Вовчика ему под стать — уж такие балагуры, анекдотец, шуточка-прибауточка. И все известно наперед: и анекдоты старые, и беседуют об одном и том же — тряпки, машины, бабы. Хвастают, друг дружку нахваливают, жен своих боятся до икоты, детей боятся, конкурентов. Завидуют и боятся.
Вовчик уже не суется насчет "Женя, приготовь нам закусочки", все сам, все сам, в основном из пакетов, что друзья-товарищи принесли, приучил — выпить взяли? Тогда и закусить — чтоб Женю не тревожить. И бу-бу-бу на кухне, под водочку — тряпки, машины, бабы, бабки.
Борис сказал:
— Здравствуйте, Женя, вы мне чаю не нальете?
А Вовчик уже неверной походкой — в спаленку, на бочок, потому что перебрал водочки, устал, все завтра, все завтра.
Чайник вскипел, Женя еще успела заварить чаю, а тут вырубили свет. И тогда на столе появились свечи. Предполагалось, что Борис выпьет чаю. Кем предполагалось? Выпьет чаю и уйдет.
О чем они говорили всю ночь? Ну, например, смешно сказать, о книжках. Оказалось — любили одни и те же. О музыке. Такое повторить слово в слово — как засушить цветок или бабочку.
Борис встал, когда под окнами застучали первые трамваи. И она стояла, кутаясь в платок, провожала. А потом лежала — без сна, мыслей не было, волна тепла только окатывала.
Борис позвонил через месяц. Женя взяла трубку, уже зная, что это он. Простое "Здравствуйте, Женя". Помолчал, и она молчала, чувствуя, что сердце бьется в горле, только откатывала глотком это бьющееся свое сердце.
— Со мной это второй раз в жизни. Первый — когда мне было шестнадцать. Девочку звали Маша, она была соседкой по даче. А потом уехала в Питер поступать, там вышла замуж за финна и уехала. Я тогда думал, что умру.
А Женя просила: говорите, говорите мне про эту Машу. Это мне так важно, какая она была — ваша первая любовь. Какие у нее были глаза? А волосы? А веснушки? У нее были веснушки? А как она смеялась?
— Мама, — услышала Женя Аькин голос, — мне должны позвонить, ты уже два часа висишь на телефоне.
Женя сникла, торопливо попрощалась с Борисом и положила трубку. Встреча
Такая вот... любовь. Больше он не звонил. Увиделись они еще раз спустя три месяца в гостях. Сроду Женя не ходила в гости к Вовчиковым друзьям, а тут решительно вдруг засобиралась, даже занервничала по-девичьи — что надеть? Распсиховалась, что прическа дурацкая, и платье дурацкое, и духи слишком резкие.
Вовчик удивленно наблюдал за сборами. Потом хмыкнул польщенно — на свой счет принял желание супруги хорошо выглядеть. Был день рождения какого-то Вовчикова однокурсника, всплывшего недавно в связи с коммерческими Вовчиковыми затеями. Толпа народа, жены, мужья, застолье — широко, богато.
— Знакомьтесь, это Женя, моя жена. Борис, Альбина!
Вовчик уже забыл сто раз, что приволок его домой именно Борис.
А Женя рассеянно:
— Очень приятно.
Альбина мазанула взглядом вскользь. Взгляд цепкий, хоть и пытается быть Альбина расслабленно-равнодушной. А Борис улыбается одними глазами.
— Очень рад.
И повторил:
— Очень рад.
Альбина брови подняла — чему тут радоваться? Обычная тетка, юбка, кофта, челочка эта, тоже мне... И отвернулась к соседке. А Борис — в упор. А Женя голову опустила, салфетку теребить, кайму скатерти, за сигаретой потянулась — хотя редко курила. И сигарета дрожала. Правда, Вовчик и не замечал ничего, упоенный вниманием, — все взгляды к нему, потому что тосты, веселье. Альбина, вон, с интересом, и хохочет уже от души.
Женя так и просидела — час, полтора, потом шепнула Вовчику: ты оставайся, я пойду, голова разболелась. Вовчик скуксился: ну вот, в кои-то веки? Но вздохнул с облегчением. Не было привычки у него с женой гулять.
Женя надевала пальто, когда в прихожую вышел Борис, потянулся за своей курткой. Женя глазами сказала: нет — и ушла. Он не пошел следом, не догнал.
Почему-то пошла пешком, долго плакала по дороге. Не всхлипывала, а слезы лились, лились из глаз, вымывая тушь, так что в дом зашла Женя умытой слезами.
Дверь открыла Аня, ничуть не удивившись раннему возвращению матери, даже не взглянула, ушла к себе в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Раньше это очень обижало Женю, а сейчас — успокоило. У тебя своя территория, у меня — своя. Мимо жизни
Такая любовь. Чего она ждала, просыпаясь утром? Каких новостей? Проходил день, и ничего не случалось. Суета, хлопоты, заботы; глупые надежды отступали. Женя смешной и неловкой казалась себе. "Померещилось", — успокоила себя Женя. Но просыпаясь среди ночи, шла на кухню, сидела там до рассвета, ждала чего-то. Чего?
В институт Анька не поступила. А на платное отделение денег Вовчик не дал, неожиданно раскричался незнакомым бабьим визгом. Женя кинулась было занимать по знакомым. Но знакомые, отводя глаза, отказывали. Женя смирилась.
Анька свой провал перенесла равнодушно.
— Не очень-то и хотелось! — цедила она сквозь зубы, уходила в комнату и запиралась там для бесконечных своих телефонных переговоров.
У Вовчика неожиданно стали меняться и характер, и привычки. Закончились мальчишники и посиделки на кухне. Тон изменился — куда девался капризный карапуз, смешно тянущий фразу насчет минералки и кефирчика? Зато — бесконечные подсчеты денег и вопросы: почему ты так много тратишь?
Женю давно не обижали — ни тон, ни вопросы, не задевали, не оскорбляли. Шла мимо и жила так — мимо жизни.
Потом Анька ушла жить к Славе, пока так, сказала, не будем расписываться, у него квартира от бабки осталась. Женя и эту новость приняла со смиренным равнодушием. Чего же вязаться со своей любовью? Аньку давно все раздражало в их доме, решила сорваться, сбежать. Наверное, правильно.
И Вовчик сбежал. Пробовал было вякнуть насчет размена, но Женя проявила решительность — отказала категорически, квартира моих родителей... А ты — как хочешь.
Глаза Вовчика полыхнули такой ненавистью, что Женя почувствовала почти интерес, любопытство: надо же, а оказывается, я тебя совсем и не знала. Разошлись, как ни странно, тихо, хотя Женя думала, что предстоит тягомотина насчет дележа; все обошлось хотя бы потому, что и дача, и машина, и прочее добро было записано, естественно, на Вовчиковых родителей, поэтому никаких оснований.
Отдельная жизнь
Прошел еще год. Скучный. Хорошо хоть никто из родных не болел. Анька позванивала — они наконец расписались со своим Славой, матери Анька сказала, что свадьбы не было, а потом глупая дочь, хвастаясь фотографиями из Греции, куда они ездили отдыхать, проговорилась, что вообще-то в ресторане погуляли и приходил... папа со своей новой женой.
И Женя взглянула на дочь без удивления, но с интересом, подумав, что и дочери своей она не знает. Какая-то отдельная жизнь.
Пароль
Женя шла по улице. Конец февраля — это всегда весна. Хоть и ветер, и снег, и черные сугробы. Но в самом ветре — острый, сильный запах тополиных почек и залитый солнцем город.
Шла по тротуару и смотрела под ноги, старательно обходя лужи, не глядя по сторонам, шла.
Шла, шла, резко остановилась и подняла глаза. Борис.
— Я думал о тебе. Вышел на улицу и загадал — вот встречу тебя...
Женя щурилась от солнца, слепящего февральского солнца, ветра.
Почему-то сказала:
— Зима кончилась.
Это было как пароль. Он молча обнял ее. Мимо шли люди, оглядывались, толкали, раздражались, завидовали. И — радовались.
— Я только вчера получил развод, — сказал Борис. — Не плачь. Ты больше не будешь плакать.
Все на свете заканчивается. Даже тоска. Даже слезы.
Они шли по улице. И нежная улыбка грела их души. Ехали в трамвае, покупали вино и не пили вина. Говорили, молчали. Привыкали друг к другу после долгой разлуки.
Все на свете заканчивается. Сон-тоска, сон-оцепенение, одиночество, холод, ожидание — все закончится. Даже зима.

Метки:
Загрузка...