Своя дорога

В основном мечты
Когда Надя встречает Сашу, редко, всего каких-то там два-три раза в год, то она вечно в простуде и еще зеленкой вымазана.
Саша говорит Наде вежливо:
— Повидаться бы!
Намекает, что не так, на бегу, на ходу, ты — в трамвай, я — из трамвая, а поговорить нормально, не торопясь.
А Надя в ответ:
— Конечно, конечно, только давай не сейчас, а через девять дней.
Саша почти скорбно, с сочувствием:
— А почему девять, что, умер кто-то?
— Нет, что ты! Я просто на диету села, японскую, десять дней без соли, без вина, конечно.
Какого вина? Как будто он ей выпить предлагает.
Несет что попало. Суетливая, вечно в простуде, в зеленке.
Так и расстаются. Он еще озабоченно спрашивает, не изменился ли у нее телефон, а она каждый раз пишет этот телефон свой на клочке бумаги — как будто бы он и правда позвонит, и она как будто бы верит этому. Скучно.
А домой приедет, в зеркало глянет — кикимора. Ужас. А еще хохотала чего-то, кокетничала. А сама — в зеленке, в простуде.
Вот и все события. А потом — думать, вспоминать, в основном, конечно, придумывать-додумывать: когда смотрел — какой у него был взгляд? Или — что он хотел сказать вот этой, например, фразой.
У Нади, к счастью, была подруга, которая терпеливо выслушивала, советов, правда, не давала — что посоветовать полоумной? И так всем ясно, что эти рассказы — сплошь предположения и в основном мечты.
Сто лет — в обед
У Нади с Сашей был роман. Давно. Именно у Нади. У Саши — ничего подобного. Надю Саша даже никакой победой не считал. Обычное дело — милая барышня, у которой, очевидно, прорва времени, раз она тут постоянно.
У Саши без Нади была запутанная личная жизнь — две жены с фактически одновременно родившимися детьми. Одна жена, в отличие от другой, успела надавить на совесть - ее-то Саша и сводил в загс, а вторая по этому поводу кусала локти.
Эти жены постоянно встречались со своими колясками — в каких-то парковых аллеях, поликлиниках и детских молочных кухнях. Саша попробовал было по очереди сопровождать одну-другую в этих утомительных прогулках, но ничего хорошего не происходило — практически скандал и орущие младенцы.
В общем, Саше, конечно, было не до того, чтобы еще и Надю внести в список первых лиц. Ему бы что полегче, побойчее, веселее. И пока Надя (две недели) хохотала в ответ на обычные, в общем, шутки-приколы, и на легкомысленный вздор, что он нес в ответ, — тоже хи-хи-ха-ха — так, ни к чему не обязывающие, даже не отношения — встречи.
А потом Саша с неприятным чувством увидел сто лет в обед ему нужное напряжение в Надиных глазах, улыбки пошли уже вымученные, что-то, несомненно, жалкое. "Ну, в баню", — подумал Саша. Куда ему еще Надьку с ее любовью, потому что — две жены, любимая женщина в городе Москве и еще какие-то невнятные томительные отношения в микрорайоне Солнечном уже непосредственно в самом Иркутске.
Женская гордость
Саша, конечно, начал всячески Надю избегать. А Надя из тех дур оказалась, которым что в лоб, что по лбу. Ей говорят почти прямо уже: Надя, шла бы ты своей дорогой! А Надя таращится бессмысленно — глаза наполняются слезами. Саше все это неприятно, но что поделаешь-то! На всех ведь одного Саши не хватит! Три восклицательных знака. Саша вообще знакомым говорил, что вот уедет он куда-нибудь, да хоть на Ольхон, к знакомому рыбаку, будет ходить с ним в море, уставать от этой трудной мужской работы, а вечером баня и суровый разговор с мужиками — за стаканом самогона, о жизни разговор... Или вот еще в тайгу можно уехать, звал один знакомый охотовед, и геологи звали.
Никуда, конечно, Саша не уезжал, а вертелся тут как белка в колесе — между бабами, которые все как одна чуть что — в слезы, а женских слез добрый и жалостливый Саша не мог вынести.
А Надька все вязалась и вязалась — со своей помощью, подарками, услугами, вниманием. Вплоть до того, что однажды сама сказала: давай я с твоими детьми буду сидеть. По очереди — с одним, потом с другим!
Вот что это? Это получается, у нее совсем мозгов нет? Или того, что, кажется, называется женской гордостью?
Чувства-с
Потом Саше все-таки удалось вырваться из этих удушающих объятий — в Москву, на полгода — работа. Московские барышни, слава Богу, в науке этих тончайших взаимоотношений "мужчина — женщина" кое-что петрят. Они не изводят тоскливыми допросами, не ловят на слове, не плачут поминутно. Не достают! В Москве тетки умеют грамотно держать паузы, флиртовать, отводить глаза со значением, так что дух захватывает. Одеты опять же не абы как. Все умеют преподнести себя, как какое-нибудь экзотическое блюдо, неизвестный фрукт. В общем, дурят, конечно. А что, Саше другое что-нибудь надо?
Когда он наконец-то (это Надька выдохнула — наконец-то!) вернулся домой, все опять у него в жизни закрутилось привычно-скучно. Надька его где-то выловила и, между делом, пошли в гости. Саша купился на интонацию — ему показалось, что Надя наконец одумалась, не будет вязаться-приставать, какое-то другое, качественно другое общение начнется. Саша еще подумал, что вообще-то Надя так-то умная, эрудированная барышня, с ней бывает чрезвычайно интересно поговорить на всякие отвлеченные, вроде книжных новинок или кино, темы, если бы она сама все не портила — не ныла бы насчет, простите, чувств-с.
А тут — вроде никакой опасности. Саша решил с облегчением, что одумалась Надя, бросила свои игры в страсти-мордасти, и вот они наконец будут нормально общаться.
А Надя предусмотрительно, оказывается, договорилась с одной знакомой Ирой, которую одно время чуть ли не за подругу держала. Надя вообще-то часто и не по делу привязывается совсем не к тем людям. А с другой стороны, что, вечно на стреме быть и ждать подвоха?
Как раз та девушка
Короче, они с этой Ирой договорились насчет ключей, Ира снимала квартиру на Синюшке. Вот Надя и решила затеять что-то такое романтическое, даже при свечах. Надя с вечера завезла к Ире продукты питания, договорилась с хозяйкой, что та перекантуется у родственников, а ключ у соседки оставит.
Никакого, конечно, ключа у соседки не было. Ире самой страсть как интересно было, что же это у Надьки за мужчина такой, что столько лет у нее башку сносит. Ира Наде шепнула: я посижу с вами минут пятнадцать, а потом уйду, потому что тех родственников, к которым Ира собиралась якобы, дома пока нет, трубку никто не берет. Что, на улице, что ли, ждать?
Надя еще почувствовала себя полной свиньей — гонит бедную Иру в ночь, в непогоду. В общем, сели они за стол. И именно Ира вела себя так, словно это она — гостья, пришла к Наде, и Саша — гость. А Надя, получается, хозяйка, и все на кухне возится, а там плита-духовка плохо работает. Получается, что Надя весь вечер на кухне провозилась, а Ира с Сашей за приятной беседой при тех самых свечах, которые Надя приготовила.
Саша сразу врубился, что Ира — как раз та девушка, которая уж точно не будет доставать ни при каких обстоятельствах. А Надя — на кухне с каким-то сложным блюдом борется, потом наконец она эту готовку закончила и красиво на блюде (блюдо сама с вечера приперла) разложила и пошла с этим блюдом в комнату. А там Саша чего-то Ирине шепчет на ухо и прядку волос перебирает Иркиных, а Ирка жмурится. Надя с этим блюдом вернулась на кухню, посидела там минут пять-десять, нужно было отдышаться, и вышла из квартиры.
Хорошо, еще ходили автобусы, потому что Надя, конечно, здорово потратилась на эту романтику при свечах, и денег на такси, конечно, никаких не было.
Блюдо из Самарканда
Надя еще хотела поехать к другой своей подруге, та, что действительно была настоящей, но у подруги были маленькие дети, а один совсем маленький — грудной. И Надя представила, что она сейчас придет к нормальным людям с рассказом о ненормальных людях и ненормальных отношениях, разбудит детей, и уставшая от забот ее подруга будет вынуждена слушать какой-то бред. Про что? Про глупость?
Наде ужасно было в этом пустом автобусе — мерзло и одиноко. И от самой себя противно. Приехать куда-то и говорить, что ты дура? Так и так все знают. И Надя домой поехала, а там даже нисколько не плакала, а, наоборот, даже куснула. И только утром мелькнула одна мысль, что вот блюда того — керамического, из Самарканда — действительно жалко.
А Саша с Ирой немного еще посидели. А потом Саша удивился, что из кухни никаких звуков вроде воды из-под крана, звякания вилок-ножей. Он пошел посмотреть — все было тихо и чисто. Посуда помыта. А посреди кухонного стола — курица в каком-то причудливом обрамлении зелени, помидоров, чернослива и грецких орехов.
А Ирка, потягиваясь, стояла в дверях. Улыбалась. Саше сразу стало скучно, и чувство было такое, что его надули — оставили в дураках. Потому что этих Ирок за свою жизнь он навидался. И он, при полном недоумении и даже ошарашенности Ирки, пошел молча в прихожую и, даже с хозяйкой не попрощавшись, ушел. А Ирка, понятно, осталась — с открытым ртом.
Объект любви
Дальше, понятно, Наде уже не хотелось устраивать засады и преследования Саши. У нее завод как будто кончился. Странно это — любовь (или что там?) еще была, оставалась, а видеть этот самый объект любви уже не хотелось. Она даже вполне равнодушно говорила по телефону (Саша ей позвонил раза два на работу и уже сам словно оправдывался-извинялся). Саша даже предлагал, чего практически никогда и не было, сам предлагал — давай встретимся, но Надя, совсем и не ломаясь, отвечала — да ну, некогда.
Вот Саша и отстал. Он потом, когда про Надю думал-вспоминал, появлялось у него даже чувство гадливости к самому себе. Но он все равно оправдывался: что он сделал такого? С этой Иркой же ничего не было! Но, похоже, Надю это не больно-то интересовало.
Конфеты-букеты
А спустя несколько лет Надя из Ангарска привезла Илью. Ее начальница попросила съездить в Ангарск, увезти ее матери лекарства, самой некогда, а мать болеет, а мужа не допросишься, а дети — сволочи, но это известно!
Надя поехала и немного там заблудилась, и случайно встреченный молодой человек, Ильей назвался, ее проводил, а когда она уже из подъезда выходила — сидел на лавке, курил, сказал, вас жду, а то вы опять потеряетесь, и увез ее на вокзал.
Надя растрогалась и оставила домашний адрес и телефон. А спустя неделю возвращается с работы — он, этот Илья, сидит уже у нее у подъезда, без звонка приехал: привет, как насчет кофе? А это тебе, сказал, и коробку трюфелей протягивает.
А Надю от умиления только что слеза не прошибла. Это надо же! За ней ухаживают! Прямо по-настоящему — с букетами и конфетами.
Параллельная жизнь
Поэтому Надя спустя два или три месяца сказала Илье: что ты будешь ездить туда-сюда, оставайся. Илья, конечно, с радостью. А Надя окружила его заботой и вниманием, что приятно было бы всякому. Но заботы и внимания было как-то чересчур. Особенно много было гастрономических забот. Вот с какого бы перепугу молодому, очень молодому человеку радоваться пирогам и ватрушкам. Илья говорил ей: Надя, пойдем сходим на концерт, знакомые джазисты джем-сейшн устраивают. Или: пойдем на выставку, в мастерской одного интересного художника — авангард и рок-живопись. А Надя смеется в ответ: ты что, Илюша, я уже навидалась-наслушалась столько всего, мне это уже скучно, давай лучше дома останемся, у меня такой рецепт есть особенного рыбного салата. Вот что это? Несовпадение это называется. Когда две жизни вроде и параллельны, но без точек соприкосновения.
И еще — Наде никак не удавалось забыть Сашу. Ничего такого она не делала, разумеется, не виделась с ним, встреч не искала, а вот все равно было у нее чувство полного и абсолютного вранья. Будто живет она с Ильей и врет сама себе. А Илью, кстати, очень это не печалило — ну, знание того, что Надя в прошлой жизни кого-то там сильно любила. Илья жил сегодняшним днем и правильно делал.
А потом Надя со своими пирогами и ватрушками ему до смерти надоела, он придумал какой-то формальный предлог и смылся. Благо в Иркутске уже было полно знакомых.
Собрал вещички, между прочим, по списку. Эта бумажка, на которой по пунктам твердой юношеской рукой было записано, что не забыть, привела Надю в состояние полной и полнейшей шизофрении — вот это как? Он здесь жил, а список в башке составлялся — чтоб пункт за пунктом.
Терпение и тихая радость
Плакать хотелось страшно, но приехала Надькина подруга и, не обращая внимания на приготовленный и уже начатый рассказ Нади: "Ты представляешь, какой сволочью оказался Илья", — велела собираться, потому что сама ложится в больницу, муж в командировке, детей не с кем оставить.
Так что у Нади вволю пореветь над поруганными чувствами не было никакой возможности. И к тому времени, когда подруга выписалась из больницы, рассказ о вероломности Ильи как-то выветрился из башки, и сам Илья испарился из воспоминаний, будто никого и не было. Потому что вокруг была настоящая суровая жизнь — насчет школы, детских садов подругиных детей, как правильно распределить бюджет, чтобы можно было бы обновить обои и т.д.
Там, в этой подругиной жизни, не было романтики, к которой так стремилась-рвалась Надя, не было грез, мечтаний, казалось, одна рутина и серые будни. И праздники какие-то редкие — ну дни рождения, ну день свадьбы, елки. И все, что ли?
Надя всегда думала про подругу — жалко, жизнь такая скучная. А у Нади вот — нескучная, такие всхлипы — и на высокой ноте. А эти две недели в подругином доме как-то все объяснили, что жизнь — это когда и не скучно, и не весело. Речь о чем-то другом, третьем. Без взбрыкиваний, просто терпение и тихая радость. И про себя Надя подумала, что и Саша, да и Илья тоже не нужны ей, по большому счету, раз она им не нужна.
Такая простая мысль. И все забылось — слезы, дурацкие переживания. Поэтому и не услышала однажды, как Саша ее окликнул, даже, похоже, бежал за ней.
А Надя? Что Надя... Оглянулась, пожала плечами и пошла своей дорогой. Не оглядываясь. Она даже не поняла, что этот мужик с хлопотливым лицом имеет к ней отношение. У него — своя дорога. А у Нади — своя.

Метки:
baikalpress_id:  2 419