Зуб мудрости

Завершающий аккорд
— Саша? Можно я к тебе сейчас подъеду?
Голос через сто лет, десять, если точнее, около двенадцати, если уж совсем точно.
Что испытывает среднестатистический Сан Саныч при подобных обстоятельствах? Польщен, польщен — это раз. Любопытство — это два. Две главные и основные эмоции-реакции.
А эта бедная... Несется она, вынимая посекундно зеркальце дрожащими пальцами. Хотя подскочила часов в шесть утра, в восемь уже была в парикмахерской и маячила там под дверями, промахнувшись на целый час, — парикмахерская-то открывается в девять! И ни минутой раньше!
Кстати, это ведь кучу денег стоит — такая вот якобы случайная встреча, ну, не случайная, подстроить уже трудно — никакой информации о маршрутах, графике следования, расписании.
Поэтому и приходится бросать на ходу, типа, в трубку тоном легкомысленным, барышеньским тоном девушки, уставшей от внимания, от поклонников: липнут, проходу не дают, будто не понимают — ва-аще!
Денег куча потрачена, в парикмахерскую — ладно, это завершающий аккорд, как лак на ногти. А до этого? А диеты-фитнесы? Косметички? Это же серьезная работа, требующая, ладно, про деньги говорили, что мусолить, а упорство, выдержка, дисциплина?
— Как ты, Ира, выглядишь! — говорят. — Что, влюбилась, что ли?
— А если бы и так? — кокетничает.
Точнее, вспоминает, как это делали другие, повторяет сама интонацию — копирует. Получается, конечно, плохо. Не научишься никогда, если не можешь, и не берись. Получается, как жеманство лесовоза, кокетство доильного аппарата, разговор по-французски двух слесарей из домоуправления утречком в понедельник, легкий разговор. Хи-хи, дескать, ха-ха. "Комман сава?" — "Сава бьен!" В смысле, все ништяк.
А счастье было так возможно, так близко
А вообще-то все правда — про то, что влюбилась. Только не сейчас, и не вчера, и не в прошлом году. А именно тогда — двенадцать лет назад.
Пришла Ира зубик удалить. Называется — зуб мудрости. Вот Александр Александрович и удалил. В смысле — мудрость эту, Иркину. Напрочь! Потому что то, что с ней тогда началось... Ну, в общем, совсем и не мудрые действия, а наоборот — глупые и дурацкие. Оно и понятно — видно, с тем зубом вся мыслительная деятельность и прекратилась. Бедная, бедная Ира.
А счастье, в принципе, было так возможно и так близко.
Про Иру все знакомые говорили всегда — славная какая! А еще говорили — милая. Ну, и чего уж скрывать, хорошенькая. Особенно в той первой молодости. Хотя уже двое детей имелось. Правда, муж прилагался — зануда. Это она потом решила, что зануда. Ну, после Саши... И говорил не то, и делал не так. И вообще — чужой человек.
А Саша... Саша, он другой, он какой-то вообще другой! С ним Ира взлетела ввысь! Взмыла птицей, крылья распахнула! Ну и потом — башкой в бетон. Потому что это кажется только, что высота беспредельная, предельная, конечно. Взлетели-то вдвоем, а пока ты глаза жмуришь от скорости, ветра и, собственно, счастья, оказывается, что вся синева закончилась, а наоборот — темнота вокруг, стремно, потому что одна, беспамятство полное — как ты вдруг здесь? И никакого, решительно никакого неба в алмазах. То, что виделось, мнилось, как бриллиантовые россыпи, — просто блескучие консервные банки на ближайшей помойке.
И ты, Ира, рядышком. С подбитыми крылышками. И сил нет перебитую шейку повернуть и спросить темноту: "Почему было так хорошо и стало так плохо?"
Острая боль
По полной отключке рванула было опять в знакомые кущи, где еще вчера цвели сады, благоухали розы, шествовали павлины — хвосты веером — и пели арфы.
Саша повернул голову, ничего и не видно: очки, маска защитная — намордник этот тряпочный.
Ирка еще пошутила по привычке:
— Маска, я вас знаю.
Очки бликанули недобрым отсветом. Ирка заробела, на диванчик присела в приемной, судорожно придумывая повод. Причину?
Старая мымра вышла и поинтересовалась Иркиной фамилией.
— Острая боль у меня, — прошипела Ирка, ненавидя и старость, и назойливость.
А Саша-то! Саша! Он прием закончил, пока Ирка ошивалась в коридоре, он ускользнул — прямо рыбка омуль из невода.
Ирка назавтра — опять. Неделю ловила. Наконец...
— Ира, — смотрит почти с нежностью.
Так, собственно, и должны смотреть врачи на пациентов — с нежным состраданием. Это называется профессионализм.
Ирка оплошала.
— Ничего не выйдет, прости.
Именно так и сказал — прости.
За что, интересно? Вот за что женщина должна прощать мужчину? Что не смог взлететь с ней вместе? Взмыть в небо? Тогда уж небо точно не стало бы темнеть-грозоветь, пугать?
Ухмыльнулась, как маловоспитанный подросток из предместья:
— Чего уж там, прощаю!
И ручкой сделала.
Ах, да, загорланила на весь этот поликлинический коридор:
— Чао, бомбино, сорри! Тара-ра-ра-ра-ра-ра-а-а!
Ох, и наревелась по дороге. Плевать было, что смотрят. Фиг ли — перед всеми отчитываться!
— Ой, что с вами, девушка?
— Ничего. Мужик бросил, и все дела! Что, вас не бросал никто? Тогда вам крупно повезло в жизни!
Это она на ходу в диалог с любопытствующими вступала.
А потом, через весь город когда отмахала на приличной скорости, поняла, что устала и есть хочет. Купила хлеба, пришла домой, так и уснула с батоном обкусанным в обнимку. Хорошо, дети тогда у матери были.
Интенсивная терапия
А вечером пришел муж, в смысле, не пришел, а зашел, вещи забрал и вышел. Еще, кажется, как-то обозвал ее. Но Ирка тогда мало что соображала — чужие слова, потому что даже своих не было, а были простые инстинкты — есть и спать. Дети так и жили у матери, Ирка навещала их, как навещают дворы, в которых выросли, — качельки там, садики, секретики, закопанные в клумбах.
Мать сказала: "Тебе, Ира, лечиться надо".
Вот Ира и начала лечение — водочкой. Много, кстати, врачей понабежало, и каждый со своим лекарством. После хорошего курса этой очень интенсивной терапии Ирку погнали с работы. Но праздник все не наступал и не наступал, пока однажды к Ирке в дверку ее уже изрядно захламленной квартирки не постучался хорошенький зверек — белочка называется, очень симпатичная, и глазки были у этой особы, и ушки, и хвостик, а потом их вообще стало и две, и четыре, и двадцать восемь.
А Ирка очень весело хохотала и играла с ними в прятки, пока на шум не прибежала соседка, наотрез отказавшаяся играть с Иркой, а наоборот, испугалась этих Иркиных занимательных упражнений с ладошками и веселых криков.
Лечили Ирку долго и нудно. Белочки, правда, ускакали, прихватив с собой, кстати, все имеющиеся (две!) фотки незабвенного дантиста Сан Саныча.
Конфетки в ладошках
К Ирке осторожно стали приводить детей. Ирка мучительно вспоминала, как надо с детьми разговаривать, особенно когда эти дети твои и говорят тебе, пусть с трудом и через запинку, слово, которое что-то должно же обозначать, — ма-ма.
Дети — мальчик пяти и девочка четырех лет — приходили и усаживались аккуратненько на диване. И ручки — на коленочках.
Ирка предлагала конфеты — будете?
Дети брали вежливо по одной. Так и держали их в ладошках. Потом мальчик свою съедал, а девочка свою брезгливо выбрасывала и долго терла ладошку, чтоб смыть химические разводы краски от размякшего фантика.
Дети смотрели на Ирку с любопытством, но без страха. С любопытством — на постороннюю жирную тетку в широченном байковом халате. Ирка полюбила халаты после больницы: снял, надел — удобно.
А детям, особенно мальчику, казалось иногда, что мама их уехала, а то, что эта тетка, которую вообще-то жалко, говорит почти маминым голосом, — немножко игра, которая кончится, как кончается зима.
Кто она такая?
Что там еще было? В этих занятиях, кроме Иркиных простых мыслей — собственно, даже одной: кто она, в конце концов, такая? Ничего невозможно вспомнить. Ничего и не было.
Ирка понемногу начала выходить на улицу, и даже за хлебом, а потом, припомнив вдруг что-то важное, очнулась и побежала вдруг в детский сад, беспокоясь, что может опоздать и дети одни, сторож, а дети плачут.
Так она и ворвалась в группу — растрепанная, красная, потная, в неизменном байковом халате, а поверх кофта зеленая, и пуговицы на ней разные — две желтые и три коричневые. Ирка пришивала их и думала, что так очень красиво.
Недалеко от истины
Ну, в общем, стояла она на своих толстых ногах, как слониха, и руки тянула — пошлите, дети, наконец домой, а дома конфеты и хлеб. Хлеб видите? Это мама вам хлеб купила.
А у детей в глазах и появились тогда и страх, и стыд, и еще много чего, но вот это главное — страх и стыд.
И тогда Ирка, собственно, и проснулась. Как будто увидела себя даже не в зеркале, а со стороны — с высоты, с боку, взгляд пристальный — свой на себя же: смотри, Ирочка, это ты. А вот это — твои детки. И они тебя не хотят. Ты, Ирочка, отдельно, а детки — отдельно. Они, Ирочка, очень тебя боятся.
Потом прибежала Иркина мать, ей воспиталка тут же отзвонилась — сама перепугалась до смерти, Ирку же трудно было узнать. Воспиталка вообще подумала Бог знает что — прибежала, мол, какая-то безумная и хочет детей выкрасть. Что, в общем, было и недалеко от истины.
Дорога к себе
Вот после этого ужасного случая — полного и всеобщего оцепенения Ирка и выздоровела.
Только еще не один год понадобился, чтобы дети перестали впадать в оцепенение, когда Ирка трогала их ручки, или волосики, или плечики. Долгая такая дорога самой к себе.
Сначала мы себя от себя отпихиваем, стараемся вообще сбежать, сорваться, а потом, когда сиротство невмоготу, ищем в тоске и печали. Иногда находим. Иногда нет.
Долгие дни болезни, и скорби, и плача, и одиночества... Да вот только потом выяснилось, что все это и есть мозаичные стеклышки, без которых, может, Иркина картинка бы и не сложилась. Стеклышко, знаете ли, за стеклышком...
Свободная!
И тем не менее повидаться захотелось. Поэтому и в зеркальце поминутно. Волнуется.
— Здравствуй, Саша!
— Ну, какая ты стала! Не спрашиваю, как дела, вижу, что хорошо. Это твоя машина под окнами?
— Моя, Саша.
И десять минут подобного обмена звуками. И еще десять. Звуки — в слова? В обозначения?
Какой у Саши взгляд... Пустой. Красивый Саша с красивыми глазами.
— У меня работа заканчивается, пошли-ка, Ирочка, посидим где-нибудь, поговорим. Вспомним.
Взгляд? Слова? Что вспоминать? Вот с этим человеком — это уж точно ничего не вспомнишь.
— Очень жаль, Сашенька, но я занята очень!
Оторопел. Не верит. В голове не укладывается — а зачем приезжала тогда? За каким хреном голову морочить занятым людям, если сама "занята".
Обиделся. Губы сжал.
— Ну, телефон-то хоть оставь!
— Зачем, Саша?
— Не понимаю... Приехала, душу разбередила, смысл?
Как он говорит смешно — про душу, которую разбередили.
— Я, Сашенька, приехала сказать, что у меня зуб мудрости вырос. Смотри!
Точно — хорошенький белый зубик. Чудно.
— Пока, Саша!
— Пока...
И обернулась в дверях — и лукаво, и кокетливо — милая, славная. И свободная!
Села в машину и укатила.

Комментарии

Нажмите "Отправить". В раcкрывшейся форме введите свое имя, нажмите "Войти". Вы представились сайту. Можете представиться через свои аккаунты в соцсетях. После этого пишите комментарий и снова жмите "Отправить" .

Система комментирования SigComments