Против ветра

Бег с препятствиями
Да-да, как же она всегда избегала воплей подружек, проживающих фазу любви, которую принято называть несчастной. Ну, неразделенной, недостаточно разделенной. Всегда думала самонадеянно, что и не любовь это никакая, а так — маленько болезнь, маленько безделье.
Казалось бы, чего уж проще: плохо тебе, так брось этого, с которым плохо, найди, с кем хорошо! Аня с неприязнью, возмущением, некоторой даже брезгливостью, которая иногда и пугала ее — речь идет о подругах! — выслушивала эти вопли женщин всех времен. Перебивала, переключала внимание, вымучивала. Что еще? Ну жалела, конечно, правда, жалела, как жалеют, к примеру, человека с гастритом или язвой желудка, а он вместо рекомендаций врачей насчет строжайшей диеты жрет подряд и острое, и кислое, и соленое, и копченое.
И ведь что творили-то! Это в голове не укладывается, какие увертки, ухищрения, чтобы только внимание на себя обратить надменных Ланцелотов! Худели, ладно, хотя цифра эта зашкаливала все мыслимые отметки на весах — и десять, и пятнадцать, и двадцать килограммов. И все во славу чувства, которого нет, но вот если соискательница обретет нужные формы, а точнее, отсутствие оных, то, возможно, потенциальный возлюбленный и снизойдет милостиво.
У Ани была одна знакомая, Валя Комарова, которая бросила нужный ей институт народного хозяйства и поступила на вообще какой-то абстрактный гуманитарный факультет только потому, что молодой человек, за которым тогда Валя Комарова хлесталась, ухаживала и досаждала своей утомительной любовью, нужной этому молодому человеку сто лет в обед, как же, так вот он обмолвился, а точнее, ляпнул, что ему нравятся поэтические филфаковские девушки. Валя промучилась среди чужих, которым она так и не стала своей, поназаваливала бесконечное число сессий, чтобы опять вернуться в свой любимый нархоз к любимой экономике планирования. Про себя тех прошлых лет Валя вспоминает с недоумением.
А есть еще и активные. Которые бегают за не замечающими их в упор мужиками и стараются быть полезными. Вот от этих полезных Аня вообще старалась находиться подальше. А то мало ли что. Такой дашь совет — а она не разберется, что совет, в общем, со стороны, с которой виднее, и может много чего нагородить.
Как птица — для полета
Жить для того, чтоб кому-то нравиться — это, в общем, нормально. Это нормально, когда юбочку новую справила, да еще если в придачу к новой юбочке приличная кофтенка имеется, и обувка — не какие-нибудь опорки времен "прощай, молодость". И ты все это на себя наденешь — ну прямо Наташа Ростова на первом балу. И все вокруг в восхищении. Или пирожков нажарила всяких, с разными начинками, гостей назвала. Гости пирожки едят и нахваливают. Это понятно и правильно. Или старуху через дорогу перевела — и что может быть естественнее старухиного "спасибо, деточка".
А еще если подруга ремонт делает, и все нормально делает, только шкаф вынести, чтоб пол наконец покрасить зараз, а не кусками, как обычно, на шкаф, конечно, силенок не хватает у подруги. А у тебя на работе мужики слоняются без дела, ты им говоришь — поехали, мужики, поможем одной приятной молодой особе, — мужики себя чувствуют нормально, хорошо себя чувствуют, на своем месте — помочь, подставить плечо. Подруга эта взволнованно шепчет "спасибо", а те уже вразвалочку вниз по лестнице спускаются походкой морячков после вахты: да ладно, чего уж там...
И если все эти примеры собрать — и про бедную старушку, и про шкаф, или тебе сказали, какая ты в юбке этой новой и кофте сегодня хорошенькая... А если в ответ на комплименты и помощь говорить не "спасибо, деточка" или "спасибо огромное, что вы рядом со мной в эту минуту", а промолчать нагло? Или вообще — замечание сделать, надуться? Тебе шкаф несут, а ты бухтишь, советуешь — не так несите, козлы, легче надо, а то всю полировку поцарапаете.
Или тебе комплимент, а ты — дурак, дура, сама завидуешь, поэтому и треплешься насчет моей красоты... Тебя через дорогу, а ты оскалишься — плохо нынешняя молодежь старух стала переводить. Как-то не так, не то, что раньше.
Вот к чему эти Анины размышления? К тому, что если на секунду представить, что в ответ на пусть пустяшное внимание, участие и т.д. люди вместо благодарности начнут хамить? Тогда как назвать это чувство глубочайшей неблагодарности, с которым некоторые двуногие встречают те знаки внимания, которыми их одаривают влюбленные курицы, Анины подруги, зараженные вирусом несчастной любви? Какое там спасибо! Губы подожмет, скажет-процедит презрительно: "очень надо". А как же, надо! Еще как надо, иначе и прецедента не было бы. Не возникало бы в твоей жизни, бедный Петя, бедный Вася, этих дурочек с лихорадочным блеском в глазах, если бы сам задания не раздавал.
Вот примерно так думала Аня, выслушивая жалобы очередной влюбленной, а потом с облегчением выпроваживая ее. "Эх, девочки, — хотелось сказать ей, — посмотрите вокруг — сколько всего, и мужиков в том числе, красивых и разных! И человек, в смысле женщина, все-таки как птица для полета, а не как коврик под дверью, чтоб о тебя ноги вытирала всякая сволочь!"
Кратковременный отпуск без содержания
Короче, жила себе наша Аня и добра наживала. Ничего такого в голову не брала, работала — честно, дружила — на совесть. Ну, еще и кое-какие неоформившиеся мыслишки насчет будущего, которое, ладно, пусть трудно, пусть через буераки-буреломы, но встанет белым городом с белыми проспектами. Практически весна и практически на Заречной улице.
Она, кстати, и замужем успела побывать. Вот именно, побывать. Потому что временно, похоже на краткосрочный отпуск, это когда без содержания. В смысле, этот ее брак не был наполнен никаким содержанием, поэтому — ни ран, ни рубцов, да и, кстати, никаких воспоминаний. А при этом еще и дочка Маша, пяти лет девочка. Это сейчас пять Маше. А тогда, когда Аня с удивлением обнаружила, что она Машиного отца не видела рядом с ними около месяца, Машин возраст колебался от двух месяцев до трех, в смысле, перетекал, порядок цифр такой — два месяца и два дня, два месяца и двадцать дней, глядишь — и три месяца дочке. И никаких отцов рядом, ну просто ни малейшего присутствия.
Вот только некоторое время помаячил на крыльце роддома, когда они выписывались. А еще? Ах да, коляску принес. Точно. А потом кто-то от него передал санки с алюминиевой спинкой. Вот, кажется, и все.
Аня даже обидеться не успела. Аня в своей жизни вообще не спешила никогда с теми эмоциями, от которых плачут, сердятся, кричат, матерятся, бьют по лицу наотмашь по морде. Ей это все делать было неохота. И привычки потому и не было, потому что ни навыка, ни умения. Никаких тебе репетиций и тренировок.
Пробел в образовании
Потому что без этих резких звуков и движений прошло ее детство. Дача, варенье в специальном тазу, грудные голоса бабушки, теток, какие-то многочисленные коты и кошки с именами и биографиями. Арбуз посреди стола, а над ним пчелы гудят, и над блюдцем с вареньевыми пенками — пчелы. Тугой, плотный зной полуденного лета.
И это даже не воспоминания, это как колечко на пальчике, повернешь камушек — и голоса услышишь, и ароматы, сам воздух — рыбный запах реки, цветочный обморок. Глаза зажмурь — все рядом, руку протяни.
Короче, Аню в детстве никто орать, материться и бить посуду по делу или не по делу не научил. Такой вот пробел в образовании.
Чужой среди своих
Был у Ани один знакомый, пошли, говорит он Ане, в гости сходим к интересному человеку. Аня бы, конечно, в этот вечер никуда не пошла — рисовали бы они с дочкой синеглазых царевен, но Маша была уж два дня как отправлена к родственникам — пообщаться с двоюродными сестрицами и братишками.
Аня скучала, потому сказала своему приятелю (бывший однокашник из параллельного, с женой развелся, масса времени, поэтому и придумал занятие — из одних гостей в другие).
Пришли. Хозяин такой... Ироничный и зарубежный, натурально, только что из загранки, где у него — ладно бы туризм или вообще коммерция, а то — сугубо научной цели командировка. В общем, умный. Во всяком случае, Ане так показалось.
Еще какая-то музыка, название направления — этническая. Аня упорно делала вид, что врубается, кое-что раньше слышала и вообще, конечно, нравится. Хозяин смеется — в усы. Усы у него были. Такой мачо. Гусар. Никита Михалков времен "чужой среди своих".
Хозяин на Аньку смотрит, врубается, конечно, что ей эти сербскохорватские гортанные не-напевы глубоко в душу не западают, и ставит ей тихонько французов времен послевоенного шансона. А уж эти мелодии и вкрадчивые тексты (О чем? Да о тебе, обо мне, о нас) с любой барышней такого наворотят.
Хозяин еще какого-то вина подлил, какие-то закуски — невиданные, чтобы вроде и не есть, а букет вина почувствовать — так, кажется в книжках про рандеву при свечах, глаза в глаза, медленный танец...
Знакомец Анькин, конечно же, смылся втихаря, а может, и не втихаря, а громко гремел запорами — чтоб удержали, оставили, рядом посадили, вина бы тоже. А так — в ночь, десять вечера, уже и не пойдешь ни к кому, только домой, а дома — тоска, потому что, как ни геройствовал, что правильно, что развелись, ничего не правильно, чего хорошего — никому ты не нужен и не интересен, и не замечает никто, что ушел ты, хотя возился долго в прихожей...
Вот так Анька влюбилась. И была абсолютно счастлива: десять дней. А через десять дней все закончилось.
Звонок
Хотя, будь у Аньки мозгов побольше, она бы кое-что все-таки смикитила. Вот такой пример. Сидели они с этим, как бы его назвать покуртуазнее, потому что непростой господин, — Артур? Арнольд? Альберт? Ладно, сидела Аня с мистером Икс. Легкая, взволнованная. Мистер Икс что-то парит про заграничные свои происшествия, впечатлениями делится, изящно все и чинно, благородно. А тут — звонок телефонный. Мистер Икс берет трубку и начинает утешать какую-то барышню, конечно же, плачущую и начиненную страстью и кипением мук неразделенной любви, что твоя граната.
Мистер Икс журчит ей, журчит какие-то сообразные моменту банальности — это вместо того, чтобы бросить сухо: "Отстань, дура, надоела". Нет, он сочувствует и скорбит вместе с нею. Хорошая ты, дескать, душка, но...
А бедная наша Аня, вместо того чтобы пораскинуть остатками мозговой кости, надулась, как китайская императрица, заважничала сама перед собой. И это, вместо того чтобы догадаться: а вот этот диалог, Анечка, — это то, что ждет тебя лично, в некотором смысле репетиция оркестра. И судя по всему — генеральная.
Автопилот
И все именно так и случилось. И такими же словами мистер Икс, просто добрый Гудвин, утешал зареванную Аньку, а визави — уже другая барышня, которая от Аньки для дорогого мистера отличалась, кажется, цветом волос. Анька такая, типа, русая, а та, другая, — блондинка. А может, брюнетка. Или вообще рыжая.
Ну, в общем, у нашей Ани начался период отчуждения и беспросветного полоумия. Одну часть мозгов она все-таки кое-как сохранила — мать она все-таки для своей дочки Маши и в некотором смысле еще и отец, потому что заботы о пропитании, социальная роль в жизни общества — но это уже скорее на автопилоте.
Доставала Аня своего этого мистера около года. Звонила, в подъезде и у подъезда дежурила, к ней окрестные жители настолько привыкли, что уже здоровались и кое-какими мелкими предложениями, вроде как — сгоняй за хлебом, за сигаретами, или — все равно сидишь — хоть белье покарауль, очень ее ободряли этими просьбами, не так стыдно.
Саша
Анька в мистеровом дворе ошивается, а как же дочка, позвольте спросить? А вот тут и опять материализовался Анькин бывший однокашник, которого тогда бросила жена, и он все терзался. А тут он повел себя как настоящий тимуровец. Его, кстати, Саша звали. Он увидел, что Анька конкретно не в себе, и, сколько так продолжаться будет, неизвестно. Потому что дурная энергия — это тоже топливо, тоже горючее для воспаленного воображения. Анька-то ладно. А вот Маша?
Кто ей, интересно, картинки теперь в альбоме рисовать будет, если мать — в любовной лихорадке, что вообще-то синоним слова "отключка".
Нам всем!
Год прошел. Сколько Анька навидалась посетительниц у знакомой двери... Месяц за месяцем, времена года перетекают, ветры — дуют, солнце — печет, метель — заметает. А нам все природные катаклизмы нипочем!
Тимуровец Саша практически у Аньки поселился, во всяком случае, забирал из детского сада девочку Машу он. Они с Машей в цирк ходили и в кукольный театр, первое время Маша Саши очень стеснялась — потому что он очень громко смеялся и в трамвае ей что-то очень громко рассказывал, а на них смотрели с любопытством.
Маша ворчала:
— Саша, говори потише, люди смотрят!
А тимуровец ей отвечал:
— Ну что ты как бабка старая, пусть смотрят.
Маша тогда успокоилась — и действительно, что такого, ну смотрят, посмотрят да перестанут.
К тому времени, когда наконец Аня устала от своей беготни и пришла в себя, Маша и Саша были уже хорошими друзьями и родственниками, им не хватало только Аньки, они уже в нетерпении поглядывали — Аня, ну все, хорош!
Вот интересно — сколько глупостей и ошибок надо наделать, чтоб поумнеть? Сколько времени и с какой скоростью надо нестись против ветра, чтобы однажды остановиться и увидеть, что все рядом — все ответы рядом.
Поженились они, конечно, Аня с Сашей. И живут они с дочкой Машей счастливо, чего, собственно, и нам всем... нам всем!

Метки:
baikalpress_id:  2 268