Посторонний мужчина

Никогда и ничего
Утро 31 декабря Витя Самойлов встретил жуткой головной болью. И это вчера, вместо того чтобы рубить кости на холодец, он отправился в гараж к соседу и нахлебался там какого-то жуткого пойла из банок, выдаваемого за коктейль.
Сосед ухарским жестом, подсмотренным в какой-то американской киношке про плейбоев, вскрывал эти банки одну за другой, а Витя Самойлов и не отказывался. Страх перед предстоящим разговором с женой отступал, и вот он уже глупо хихикал над пошловатыми шутками собутыльников, гоготал над несмешными анекдотами, пока не обмяк наконец и детски-жалобным голосом вдруг не запросился домой. Его и не удерживали — слишком уж инородное тело был Витя Самойлов на том празднике жизни.
Как дошел он до подъезда, как смог подняться к себе на пятый этаж, неизвестно — провал в памяти. Как разделся, как рухнул на диван — ничегошеньки-то Витя Самойлов не помнил из своего странного, бестолкового и скорей уж невеселого отрыва от действительности.
Какой-то вызов, да. Пойти за хлебом и принести этот хлеб спустя три часа, вусмерть, в дугу, в матину. И бессмысленно таращиться на перепуганную Марину и, ухмыляясь, сообщить с вызовом:
— А я, знаете ли, перебрал за ужином...
Кажется, это единственное, что он все-таки вспомнил. Так не напивался Витя лет двадцать, со времен студенчества. Кажется, и охоты не было. А сейчас что же? Что случилось-то? А ничего не случилось, и, похоже, уже никогда ничего не случится. Ни-че-го! Ни-ког-да!
В сорок лет, ладно, в сорок два — почувствовать, что жизнь кончилась, не начавшись. И сегодняшний день — одно только и есть название, что праздник, такой же обычный день, как вчерашний, позавчерашний, как пять, десять лет назад. И впереди... Ничего впереди — понедельник, вторник, среда... Зима, лето. Летом на даче баню строить надо. Достроить. Три года эта канитель. То времени нет, то денег. А Марина не понимает, что куража. Кураж, по-французски, — веселье. Какое уж там веселье. Сон, без снов. Ходит Витя себе, ест, пьет, кроссворды отгадывает, перед начальством суетится, перед тещей заискивает, с Маринкой — вежливо, с Анькой — искательно.
"Быть может"
У Аньки интерес к папаше проявляется четко два раза в месяц — аванс, получка. Анька тогда шелковая:
— Папа, а тебе что на завтрак — яичницу или омлет?
— Спасибо, доча, я уже поел.
И омлет, и яичницу он, в общем, сам. Делов-то — сковородку на плиту, масло, яйца. Минут десять. Кофе растворимый.
Раньше, давно, когда начали они жить с Мариной, она вставала — не важно ей — сам скажи, во сколько тебе на работу. И с утра — хорошенькая, умытая, даже духами успеет надушиться чуточку. Ах, какие были духи! "Быть может" — название. И завтрак — на салфетке, красиво, вилка, нож. Бодрая мелодия по радио. Рубашка на плечиках — с вечера. Когда и куда все делось? Не в завтраках тут дело. Что он, идиот, не понимает — если ей на работу позже всех, зачем вскакивать ни свет ни заря? Ради какого такого ритуала? Главное — ему самому это не надо. Эта толкотня на кухне. Он, может, эти минуты — утреннего одиночества — любит больше всего.
Только когда он успел полюбить одиночество?
Марина тогда восхитилась: "Сколько у тебя друзей! И ты всем нужен". А потом через год или полтора другая песня: "Ну сколько можно! И не сидится ведь дома твоим приятелям! В субботу, когда все нормальные мужики с семьей по магазинам, с детьми — в цирк?" Как же — в цирк! Много ты Аньку по циркам-то водила?
— Я купила билеты. В воскресенье вы с Аней идете в театр на утренник.
И ведь шел: и в театр, и на елки, и на утренники эти — в детсад, в школу, на родительские собрания. Лучше бы не ходил — в школу эту.
Обуза — ходить налево
Про Свету-практикантку всплыло все сразу.
— Виктор Палыч, извините за беспокойство, это Светлана Юрьевна, вы у нас единственный сознательный из родителей, вы бы не могли помочь в кабинете.
Пришел. Помог. Потом еще раз. Возвращались — темно уже.
— Ой, дождь какой, я вся продрогла. И вы тоже. Заходите, я хоть чаем вас напою.
Зашли. Напоила. Аньке тут же донесли. Анька к матери — в слезах. Марина — к теще, теща вообще в школу понеслась — возвращать мужа и отца в семью. Светлану Юрьевну в два счета вышибли. Интересно, зачли ей тогда практику?
А Витя Самойлов вздохнул с облегчением. Какая это все-таки обуза — налево ходить. Особенно когда движет тобой только любопытство. Хотя... Хорошая была девка. Веселая, какая-то очень искренняя. Как у нее, интересно, все сложилось. Да нормально у нее все, у таких — молодых и веселых — всегда все нормально.
Чего это он про Светку-практикантку? Сто лет не вспоминал, а тут вдруг разнюнился. Некрасиво получилось. Мог бы хоть зайти прощения попросить, а ведь перепугался до смерти. Хотя кому бы бояться — так это ей: молоденькая девочка влюбилась не на шутку. И в кого? В родителя собственной ученицы. Ему, конечно, льстило. Да и только. Он по дурости даже Марине попытался объяснить — ну, причины эти самые. А у Марины — истерика. Теща спустя три или четыре года как-то сказала, даже с сожалением, что ли:
— А чего ты, Витя, признаваться-то затеял? Стоял бы на своем — не было ничего. Глядишь, и поверили бы.
Это она совет такой дала. Добрая мама.
Но советом Витя воспользовался. И на все упреки, подозрения всегда и твердо отвечал — не было ничего. И баста. Хорошая, добрая тещенька.
В совет верный. Потому что и не было ничего. Или почти ничего. Ничего серьезного, а значит, не в счет. Интересно, а вот со Светкой-практиканткой — это серьезно или не очень? Или как?
Светка тогда смеялась много и кричала сквозь смех:
— Я, Витя, счастливой хочу быть!
А Витя самодовольно в ответ:
— А сейчас что, несчастлива?
А Светка опять хохочет:
— Очень, очень! Самая счастливая!
И ведь в самом деле на правду было похоже.
Молчком, молчком
Голова раскалывалась.
— Марина, — попросил он тишину, — у нас ничего нет от головы?
Тишина на то и тишина.
Пришлось вставать, морщась от каждого движения, плестись на кухню и рыться в аптечке.
На подоконнике в аккуратных судках остывал холодец.
— Сварила все-таки, — с облегчением и лживым покаянием подумал: — Эх, русские женщины, и коня на скаку, и в избу.
Голова начала проходить, но тут зазвонил телефон, и дочка Аня защебетала, что она всех-всех поздравляет с наступающим и желает, а Новый год будет встречать на даче с друзьями, куда сейчас и уезжает, всем привет и пока.
— Пока, пока, — промямлил Витя.
Дочка поступила в институт и сразу же ушла жить к бабушке — так ближе, сказала, но на самом деле — потому что родители уже достали, а бабушка еще не успела. Переезд внучки к ней теща восприняла как победу в неравной схватке с зятем.
— Конечно, вы же не можете создать ребенку нормальных условий для учебы, — язвительно улыбалась она.
— Как же, не можем, — хотел вякнуть Витя. — А кто, интересно, за эту учебу платит?
Но промолчал Витя из осторожности. Потому что только заведись с тещей — такого джинна выпустишь... А Марина — всегда в сторонке. Молчком, молчком. Живет он, Витя, с Мариной, а женился, получается, на теще.
Ячейка общества
Марина, нагруженная сумками, пришла после обеда. Витиного обеда, он уже полузастывшего холодца втихаря успел напробоваться. И маринаду, и еще салата какого-то в холодильнике. Лишь бы от похмелья избавиться. Марина укоризненно глянула в мойку, заставленную грязной посудой, и, вздохнув, как рабыня на плантациях, надела фартук. Лицо у нее при этом было скорбное, губы вон как сжала — прямо тиран и душегуб рядом. Все не так. И что Витю начальство отпустило — не так, и что премию им дало — не так. Одна Марина несчастная. Еще новый куплет прибавится у песни про тяжкую бабью долю — что муж у нее пропойца.
Но это она повременит. Тещеньку позовет. Тогда они на два голоса и заведут. Дуэт, типа.
— Хоть картошки бы почистил, — поглядев на часы, произносит Марина.
Ага, время тещенькиного визита подходит, осмелели мы.
Где там чистить эту картошку, если Марина прочно заняла место у раковины? Что, на газету? Как на даче? Половой вариант. Как же все надоело.
— А че, Витька, все так живут, — всплыло вчерашнее утешительное слово соседа.
Значит, был разговор. В смысле, разговор о Витином житье-бытье. И сосед, кажется, учил правильной жизни и правильному воспитанию домочадцев.
— Если, Витька, мужику в собственном доме плохо, — всплыло еще одно воспоминание из вчерашнего, — значит, мужик сам виноват. Значит, сам не смог построить эту самую ячейку общества.
А Витя кивал и соглашался, что да, мужики, все правильно, сам виноват, сам и расхлебывай.
Кажется, еще сосед всю честную компанию звал к себе, чтобы на личном примере продемонстрировать — кто у них в доме хозяин и как ведут себя нормальные жены у нормальных мужиков, если к тем в гости друзья пришли. А пусть даже если и выпить.
Витя Самойлов на секунду представил, что он привел своих вчерашних друзей к ним домой... Да, та еще картинка получилась. "К нам приехал, к нам приехал Виктор Палыч дорогой!"
Пироги
— Сколько картошки-то надо? — сунулся он к Марине.
— Да ладно уж, обойдусь, — Марина упрямо продолжала свою роль женщины гордой и независимой. Независимой ни от чего.
Витя Самойлов наконец-то заставил себя встать под душ. Мужественно прибавил холодной воды и терпел ее минуту или две, чувствуя себя настоящим Рэмбо. Даже побрился.
Удивительно, но душ и бритье подействовали — стало полегче. Хватило сил даже на улыбку, когда шел открывать дверь теще.
— На, возьми, — как носильщику на вокзале, протянула теща сумки. — Да смотри не помни, пирог там. Горячий еще. Все утро провозилась. Слышишь, Марина, тесто прямо как камень, подниматься не хотело. А как же — в квартире-то холодина, вот сколько я Витю прошу утеплить входную дверь, ему все по барабану.
— А с чем пирог-то, Марь Васильна, — делая улыбку все шире и шире, дал себе слово не заводиться, суетился Витя.
— Один — с рыбой, второй — с капустой, третий — с яблоками, — перечисляла теща, с мучительной гримасой стаскивая с себя сапоги на шпильке.
Витя от доброты сердечной хотел посоветовать дражайшей Марии Васильевне не мучиться так в молодежной обуви, выкинуть эти сапоги вон или Аньке отдать, а самой в —унтики или, того лучше, в валеночки. И по морозу. Благоразумия хватило промолчать и даже помочь теще стянуть тугой сапожок.
Женщины возились на кухне, а Витя, переодетый в новую рубаху, тоскливо слонялся по квартире.
Сигареты кончились часов в одиннадцать. Проводили старый год, закусили — пока холодными закусками, встретили Новый, Марина подала горячее. Позвонила Анька, поздравила их. Чувствовалось, что там, на неведомой даче с неведомыми друзьями, у Ани настоящее веселье.
— Вот хорошо ты, Витя, Ане мобильный купил, — примирительно произнесла теща, — девочка теперь звонит.
Бестолковый разговор еще минут на тридцать под аккомпанемент телевизионного праздничка.
— Сделай, дочка, погромче.
За сигаретами
Витя на кухне выудил окурок из пепельницы, тихо оделся и уже в дверях крикнул:
— Я за сигаретами.
И по лестнице бегом. Чувство было, что за ним кинулись в погоню. Остановился уже на углу дома. Сердце колотилось. Витя опять припустил, остановился уже около павильончика. Подергал дверь — закрыто. За стеклами маячили девчонки-продавщицы. Витя замахал руками: откройте, мол, с Новым годом! Те в ответ: с Новым годом, конечно, но закрыто. Этот спектакль мимики и жестикуляции продолжался еще несколько минут, потом продавщицы потеряли к Вите интерес и вообще скрылись в подсобке.
Витя с жалкой улыбкой мялся на крылечке, все ему казалось, что вот наконец заветная дверка откроется и добрые Снегурочки вынесут ему пачку сигарет. Но юным Снегурочкам не было решительно никакого дела до придурочного Вити, который, сам дурак, не запасся куревом на праздник.
Витя поплелся к следующему киоску. Та же история, за спущенными жалюзи слышались веселая возня и смех, но открывать ему никто не собирался. И дальше по дороге — та же история.
Витя шел и шел — одну остановку, следующую. Наконец между домами, в глубине двора, где он вообще никогда не был, он увидел, что дверь павильона открывается, туда заходят люди. Витя со всех ног устремился к гостеприимным продавцам.
За прилавком стояла... Света. Света-практикантка из далекой-предалекой жизни. Она весело шутила с покупателями, которых набилось достаточно.
Витя Самойлов в оцепенении стоял в сторонке и не сводил глаз с бывшей знакомой.
— Ну что же вы, Виктор Палыч, — наконец услышал он, — не подойдете и с Новым годом меня не поздравите?
Витя что-то мямлил — чего-то желал, какого-то даже сибирского здоровья. Света смотрела на него смеющимися глазами. Что там было в этом взгляде — кроме естественного любопытства? Может быть, чуть-чуть жалости, может быть, немного нежности... Воспоминания?
— Ваши сигареты, Виктор Палыч!
И Витя послушно берет сигареты, опять мямлит, опять про здоровье и счастье в личной жизни.
— Ой, — смеется Света, — счастья у меня навалом! Потому что я всегда его хотела — счастья!
Вите так хочется остаться, долго смотреть в смеющиеся Светкины глаза, слышать ее голос, спросить: "Ну как ты? Все эти годы — как?" Но Витя Самойлов берет сигареты и выходит на улицу, прямо в толпу гуляющих, ему что-то кричат незнакомые люди. Сколько же вокруг веселья и радости...
Пошел снег, ветер в лицо, снег в лицо. Он тает на щеках. Глаза покраснели от ветра, и Витя кулаками трет глаза, как в детстве, чтобы не видел никто, что он плачет...
Веселого Нового года! Всем
Когда Витя вернулся домой, Марина уже накрывала стол к чаю. И Витя выпил горячего чаю. А теща с женой принялись обсуждать "Голубой огонек", который в этом году был так себе и в прошлом тоже, а вот в позапрошлом, кажется, ничего... А в ящике дядьки с бабьими лицами кричали и желали всем веселого Нового года.
...Светлана передавала смену, когда к павильону подъехала машина и посигналила. Светлана улыбнулась, и мысли, только что мельком пронесшиеся у нее в голове, улетучились сами собой. О чем она тогда успела подумать? О том, что видела сегодня Виктора Самойлова, о том, что Виктор Самойлов так и не узнал, что Светлана родила ребенка. Мальчика. Его, Витиного сына. Но отцом этому ребенку Виктор Палыч Самойлов так и не стал. Зато Света встретила Саню, и вот Саня как раз и стал отцом ее сына. Настоящим и любящим.
— Ну что, Светка? Домой?
— Домой, — улыбнулась счастливая Света.
На заднем сиденье машины спал их ребенок, а это и было самым главным.
А то, что Света кого-то там встретила сегодня... Да никого, так, постороннего мужчину... Посторонний мужчина зашел за сигаретами.

Метки:
baikalpress_id:  2 228