Ничего особенного — любовь

"Маленькие капризы и слабости"
Гости все прибывали. Огромная, совсем недавно переделанная из двух, квартира Пономаревых наполнялась разряженным народом. Шутки, шуточки, взрывы хохота, восклицания, беспрерывный ликующий смех и поздравления, поздравления. Празднование Нового года совпало с долгожданным новосельем. Соседскую квартиру — трехкомнатную — Пономаревы купили пять лет назад, но Хацкевичи, собравшись на ПМЖ в Израиль, поставили странное условие, звучавшее почти как розыгрыш.
— Квартиру я тебе, Паша, продам, — сказал Яков Семенович, — но ты пока повремени с ремонтом. А вдруг нам там не понравится?
— А нам там точно не понравится, — уверяла жена Якова Семеновича тетя Майя, — даже и не стоит отъезд городить, потому что вернемся через полгода.
Эмиграцию затеяли из-за Марины, обожаемой внучки Хацкевичей, девочка страдала астмой, родители свозили ее на Мертвое море — и там приступы прекратились. Дочка Хацкевичей продала все, что можно, и они уехали с Мариной в секунду. У стариков сердце изболелось в разлуке. Но чтоб навсегда? Поэтому Яков Семенович полушутя-полусерьезно и оговорил свои "маленькие условия" и "маленькие капризы и слабости" при передаче ключей.
Тетя Майя плакала и говорила, что она никогда не привыкнет к тамошнему климату и что душа ее все равно будет рваться на родину. А потом вся их стариковская ностальгическая дурь повыветрилась, потому что их обожаемая Мариночка вышла замуж за "приличного человека", родила одного за другим двух очаровательных мальчиков, сейчас ходит третьим — УЗИ показало, что и третий ребенок мужского пола. Ни о какой Восточной Сибири Марина и слышать не хочет — слишком уж отравлено было детство астматическими удушьями, когда ни воздуха, ни глотка без слез и страха, что все, конец, и ангел прилетит скоро покатать Мариночку на крылышках.
И тетя Майя написала Паше Пономареву письмо с короткой приписочкой Якова Семеновича, что все, все ихние "условия" снимаются с повестки, что в Иркутск, к величайшему, конечно, их огорчению, они больше не вернутся, Израиль — теперь их родина, потому что родина — это то место, где хорошо твоим детям, а тем более правнукам. Все, Пашенька, въезжайте и простите нас за чудачества и за хлопоты, что пришлось пережить все, но и нас поймите: в старом возрасте оказаться без крыши над головой — это не дай Бог кому, но все уладилось, чего и вам желаем. Целуйте Анечку и деток...
Аня с Пашей прочитали письмо, переглянулись и наперегонки кинулись в запертую квартиру Хацкевичей, которую, разумеется, не могли считать своей, пока не пришло это письмо.
Дети, кошка, собаки
А Паша быстро-быстро сделал "красивенький", как, одобрительно кивая, сказала Аня, принимая работу, ремонт. Андрей ему, конечно, помогал — и навык, и умение, и профессионализм, потому что парни занялись строительством, имея о пресловутом дизайне представление вполне осмысленное и придя в это строительство из архитекторов, закончив соответствующий факультет, а не наоборот, что сейчас сплошь и рядом, сплошь и рядом самопальный "евроремонт" и "авторские дизайнерские разработки".
А Паша оштукатурил потолок и стены, отциклевал полы, выбелил стены-потолок беленьким, только оттенки белого менялись: жемчужно-голубой, желтоватый и персиковый, чуть-чуть стенки раздвинулись — и роскошный, натуральной деревяшки пол, крашенный просто и замечательно — краской коричневой, без всяких там наворотов из последних технологических разработок.
Аня нашила лоскутных одеял, циновок и подушек, бросила все это на пол и запустила троих своих детей — резвитесь, детки, на свободе. А следом за детками — подзаборная, подобранная в прошлом году кошка Мура, и братья-близнецы, тоже дворовые, — Шарик и Жучок, Жучок попервости был принят за даму — чего-то проглядели Пономаревы. Дети, кошка, собаки. Дом. Паша и Аня. Пономаревы были счастливы.
Заноза и зубная боль
Впрочем, к счастью своему шли они не один день. Потому что, познакомившись на первом курсе, целый год выясняли отношения — громко, страстно, с Анькиным ревом и Пашкиными воплями, они поругались-поссорились, и Аня решила насолить обидчику и со скоростью звука понеслась в загс с первым встречным из соседней группы.
Паша долго отказывался верить — просил Аню сказать, что все это шутка, пока не увидел, что Аня беременна и вполне, как завистливо подумал Пономарев, счастлива. Тогда Пономарев с горя перевелся на Дальний Восток, в Хабаровск, заканчивал уже там художественно-графический факультет, гулял с местными девушками, но Анька прочно засела у него в душе, что Паша так и не решился никому ничего предлагать — и рук, ни сердец, рассудив, что руки, конечно, две, но сердце-то одно, и там Анька, Анечка, Анюта — занозой и зубной болью, как писал немецкий поэт-романтик Генрих Гейне.
И Паша, исстрадавшись вконец, решил топить свою тоску на дне морском, в самом натуральном смысле, — завербовался во Владике на рыболовецкое судно — завод по переработке рыбы сначала на полгода, потом на год.
Аня родила девочку, назвала ее Полиной. Сама себе не признаваясь, что имя это — Полина придумала, чтоб лишний раз произносить Пашкино, Павел — любимое и незабытое. А потом и разошлась, едва Полине полтора года исполнилось.
Собственными руками
Аня маялась, маялась, все ей казалось, что раздастся стук в дверь и — здрасьте, я ваша тетя. В смысле, что Пашка — дурак бесчувственный — одумается и вернется. А Паша этих флюидов и пассов не слышал, а все плавал и плавал себе по морям-океанам. Аня все горевала и горевала, а потом с горя опять замуж пошла. И опять не за Пашу, а за какого-то левого Витю с работы. У них с Витей тоже ничего не было общего, хотя сынок родился, и Анька опять с вызовом, прямо-таки неприличным, назвала мальчика — Павлуша. А Витя с ними прожил еще около полугода и наконец-то смылся. Как Аня сказала сама себе — наконец-то.
Ее к тому времени мужики как-то перестали волновать — в матримониальном, замужнем смысле. Она решила, что хватит суетиться, скакать и прыгать. Детки есть? Чего еще желать? И практически успокоилась, взяла себя в руки, предложения "пообщаться" отводила, не дрогнув ни бровью, ни мускулом.
— Хватит, наобщалась уже! — вынесла приговор потенциальным хахалям и занялась работой.
Мелочевкой, конечно, — шитье, перелицовка, вязание. Но на жизнь хватало, чтоб не унывать, не считать каждую копейку и не лишать детей нормального детства только потому, что их мать — дура. И сгубила собственное же счастье собственными же руками.
Отцы эти — Витя и тот другой, первый, — на горизонте не маячили, насчет алиментов не упирались, Аня характера была не склочного, поэтому тоже ни к кому не вязалась насчет их отцовского долга. Решила: сама рожала, сама и поднимать буду. Если дура.
Вот бы мне таких!
Вот Аня пока осваивала эти нехитрые арифметические правила: насчет прибавить, вычесть, умножить, в смысле — денег, денег, конечно, на жизнь, в башке у Паши понемногу стал оформляться один вопрос самому себе: а чего это он? А? К чему эти моря-океаны, странствия, а когда же жить? Нет, решил Паша, пора домой. И вернулся.
Идет он по Иркутску, по иркутской же улице имени самого Карла, простите, Маркса, а впереди девчушка маячит с двумя симпатичными детками.
Паша еще успел подумать:
— Вот бы мне таких!
А тут девчушка оглянулась, как будто почувствовала что-то, увидела Пашу и заревела в голос.
И Паша ее сразу узнал — потому что только его Анька могла так рыдать на всю улицу, и по барабану ей, что люди смотрят. Анька уходила в свои эмоции с головой, а не пялилась по сторонам — что скажут и не осудят ли?
Анька ревела, а Паша ее обнимал и смеялся счастливо, а детки Анькины: Паша тоже ревел за компанию с матерью, а Полина смеялась — уж больно ей Паша-большой сразу понравился.
Новоселье
Вот так сказки становятся былью. Потому что буквально с этой минуты — с этой их встречи на Карла Маркса — Аня с Пашей не расставались ни на минуту, исключая неделю, что пролежала в роддоме, когда рожала Пашке сына. Сына Паша назвал Антоном. Сказал, в честь Анны. Кто их там разберет, Пономаревых, с их сложной лингвистикой чувств и имен.
Они счастливы. Они счастливы настолько, что им не жаль этим счастьем делиться. Поэтому в доме — толпа народу. А сегодня особенно, потому что еще и новоселье. Да еще и Хацкевичи сюрприз подкинули — тетя Майя ездила на экскурсию и познакомилась с очаровательным англичанином, Джефом звать, Джеф русист, сходит с ума по русской литературе, русской музыке и русским девушкам. А путь в Россию начал с Палестины, чтобы в Иерусалиме проникнуться настоящим православием, получить, так сказать, благословение от батюшки. А потом — в Иркутск, потому что Яков Семенович сказал, что Байкал — чуть ли не сердце России. В общем, встречайте.
Джеф
А ничего, милый парень. Чуток придурочный. Но это просто у них сердца зачерствели, сказала Аня, и мы разучились непосредственно и радостно воспринимать мир и людей. А Джеф нам как напоминание — какими мы когда-то были, может, в детстве, может, во сне.
Джеф сразу со всеми нашел общий язык — и с Аниными детьми, и с кошкой, и с собаками, и с Пашиным другом — соседом по площадке Андреем, и с женой Андрея Олей.
Русский Новый год. Джеф с удовольствием ходил с Аней на рынок, с удовольствием три дня подряд лепил с ней и с Олей пельмени — целыми противнями. Они морозили их на балконе, а потом, мороженые и гремучие, как погремушки, ссыпали в наволочки.
— Чтоб на всю ораву, — пересчитывала деловито Аня крошечные пельмени, в один из которых, как объяснили Джефу — на счастье, положили монету.
Разговор
А гости прибывали и прибывали. И скоро уже садить было некуда, и Аня попросила Андрея принести стулья, и чтоб Пашка ему помог. А они ушли и застряли, и Аня пошла за ними. И тоже пропала. Но всем и без хозяев было уютно в их уютном и шумном доме. Только жена Андрея, тихая Оля, почувствовала какое-то беспокойство.
Она зашла в их квартиру и услышала разговор. Оля обмерла. Разговор шел о ней. Ее муж Андрей говорил, что собирается развестись с ней, Аня плакала, а Паша, слышно было хорошо, ходил из угла в угол и ронял эти самые стулья, за которыми они и пришли.
— Да поймите же вы меня, — почти кричал Андрей, — не могу я больше. Не люблю, разлюбил, скучно! Все, баста, никаких разговоров!
Тогда Оля через Анин плач услышала Пашин голос:
— То, что ты делаешь, — это преступление, нет, хуже — это убийство. И я вот, например, чувствую себя соучастником.
— Только потому, что ты Алку знаешь? — опять закричал Андрей.
"Значит, ее зовут Алла. Это та девушка, с которой Андрей приходил к нам домой", — отрешенно подумала Оля и пошла в комнату, которую еще недавно привыкла называть своей.
Андрей в остолбенении уставился на нее:
— Ты все слышала?
— Ни о чем не беспокойся, Андрюша, — стараясь держаться спокойно, сказала Оля. — Я соберу вещи.
— Но... я... — промямлил Андрей.
— Правильно, Олечка, — кинулась к ней Аня. — Собирай, а я тебе помогу, от этого подонка нужно бежать. Потому что... Потому что... — слезы у Ани уже высохли, и она с презрением смотрела на Андрея. — Выйди и не маячь тут, не бойся, ничего чужого и лишнего мы не возьмем.
Через десять минут они вышли из квартиры Андрея, плотно прикрыв за собой дверь.
Пельмень с монеткой
Единственным из гостей, кто во что-то врубился, был, как ни странно, Джеф. Лицо англичанина посерьезнело, когда он увидел в руках у Оли дорожную сумку.
— Только молчи, Джеф, ладно? — попросила Аня шепотом.
Джеф внимательно взглянул в заплаканные женские лица.
А потом гости закричали, что сколько можно, без десяти двенадцать, что пора за стол. И бой курантов, и желание счастья, а потом настоящие мало того что русские — сибирские пельмени. А счастливый пельмень с монеткой достался, конечно же, Джефу. Он этому так радовался, гордился и смеялся, что даже Оля не выдержала и расхохоталась вместе с ним.
— Я загадал желание! — кричал счастливый Джеф. — И оно обязательно сбудется!
Все на свете правильные желания сбываются. А если не сбылись — значит, и не были желаниями, от которых зависит счастье. А Джеф загадал про счастье. И Аня, и Паша — про счастье. И Оля — через слезы — успела подумать с упрямством и надеждой: хочу! быть! счастливой!
Все так и случилось. Оля с Джефом полюбили друг друга — а как же иначе? Зачем тогда елки и сложные Джефовы путешествия в Сибирь через Иерусалим? Зачем, зачем... Чтоб люди встречались. Шанс дается всем. Встреча дается всем. Не все слышат этот серебристый смех ангелов.
Но иногда все сходится — сложные дороги-судьбы сплетаются-сплетаются, чтоб сойтись в доме, где тепло, потому что любят.
— Анька, вытри слезы, все хорошо, — шепнет ей на ухо Паша. — Посмотри, совсем как мы тогда на Карла Маркса, помнишь?
Оля смотрит на Джефа, Джеф смотрит на Олю... Что там? Во взгляде устремленном? Мужчина смотрит на женщину, женщина, сквозь слезы, на мужчину... Ничего особенного — любовь.

Метки:
baikalpress_id:  27 343