Генка, Вера и пенсионер Бонадысенко

Машина
Гена Федорцов продал машину, чтобы устроить (закатить?) банкет. Так человек, у которого неправильно срослись кости после перелома, решается на операцию. Никаких гарантий, один сплошной риск. Впрочем, остается надежда.
Насчет машины давно канючил сосед Бонадысенко, фамилия такая основательная — Бонадысенко, вот он и канючил: "продай да продай". Получается, что и идея его — Бонадысенкова.
— Продай машину, на юга съездишь, проветришься, — рисовал голубые горы сосед, — а то в банк положишь, проценты пойдут. А так стоит машина в гараже, а зачем стоит? Ни себе, Гена, ни людям. А то бы в Иркутск свой поехал.
В сторону этого самого гаража сосед посматривал с жалостью — пропадает добро. Генке на работу две остановки на автобусе, он в гараж ходит, чтобы в моторе копаться. Генка — хороший механик, но и Бонадысенко — не хуже.
Про деньги Бонадысенко не заговаривал, во-первых, чего раньше времени, а во-вторых, не тот Генка человек, чтобы пенсионера грабить.
Машина была старая, название у нее простое — "Жигули", а что касается наворотов — то это для молодежи, это у них понты — иномарки-хреномарки, а тут все надежно и знакомо, и мотор надежный, знакомый, как программа "Время", когда знаешь точно, что в конце — культура, а потом — погода: "Манчестер и Ливерпуль"...
Решение про машину и про банкет пришло как-то под утро, проснулся от страшного сна — ни лиц, ни сюжета, а вот чувство было, осталось, это как среди зимы, грязных сугробов вспомнить особый мартовский ветер — или февральский, — как плеснет тебе в лицо струей запаха почек, листвы, ты башкой вертишь, как собака, за версту почуявшая хозяина.
В общем, про счастье был сон.
Тогда Генка и сказал Бонадысенко:
— Ладно. Продам. — И добавил вежливо: — Уговорил ты меня.
Это к тому, чтобы подозрительный пенсионер лишний раз почувствовал, что слово его веско и значимо, и советы — основательные и по-настоящему жизненные.
— А Верка не заартачится? — на всякий случай спросит Бонадысенко.
— А Верка-то тут при чем? — начал было объяснять Гена, а потом, видя тонкую улыбку знающего все про всех соседа, и тут пошел ему навстречу: — Нет, Вера не против.
И оба поспешили по домам, а Бонадысенко еще и оглядывался в сторону гаража, и взгляд его был другой — тревожный взгляд хозяина, проверяющего, все ли замки на месте.
Верка уже стояла у подъезда, стуча каблучками на холоде, кофточка слишком легкая для осени.
— Здравствуй, Вера, — ласково протянул Бонадысенко, вкладывая в слова теплоту и понимание, что все он знает, сам был молод и горяч, и что дело молодое.
— Что-то вы сегодня добренький, Пал Семеныч, — бросила на ходу Вера и заспешила в подъезд.
Подруга
Генку Федорова и Веру-парикмахершу местные бабки давно уже обженили, но была в их прогнозах все-таки полуправда. Приходила Вера к Геннадию Сергеичу для того, чтобы поговорить в основном про жизнь и про тяжелую бабью долю. Был, правда, у Веры сначала и настрой другой, и, в общем, планы другие. Но после куцей ее попытки увлечь Гену чарами смирилась и согласилась на "дружбу". Что же мешало ей, когда намеками, когда многозначительными паузами в разговорах, давать понять интересующимся, что только она захоти, то Генка тут же, сразу, в минуту — под венец.
Дергалась, конечно, сначала, психовала, обижалась, как-то по хорошей пьянке, на работе гуляли помолвку немолодой, кстати, уже маникюрши, она от этого, кажется, и завелась не к месту — как это престарелая, под полтинник, совсем даже обычной внешности тетка выходит, значит, замуж, а молодая и интересная, все говорят, не только клиенты, Вера — и без обручального колечка, как дура или как уродина, вот она и закатила тогда Генке представление. Заявилась — еле на ногах стояла, рыдала, обзывалась, чуть ли не платье с себя стягивала, чтоб Генка оценил наконец, придурок бесчувственный, все ее прелести и стати.
А Генка еще полночи возился, успокаивал, водой отпаивал, таблетки давал — под утро голова разболелась, в основном, конечно, от собственных воплей, ну и намешала, конечно, — хватала тогда рюмки, какие под руку попадались, не глядя, водка это или вино красное полусладкое. А наутро увидела Гену — спал он, скрючившись, в кресле, пока Верка очухивалась на его диванчике, застыдилась и ушла на цыпочках — туфли в руках. Домой пришла — ужас! Волосы дыбом, тушь растеклась, как у клоуна. А что несла по запарке, вспомнить страшно.
Потом долго она у Гены не показывалась, пока он сам к ней в парикмахерскую не пришел. Сел в кресло как ни в чем не бывало, улыбнулся и попросил постричь его — "полубокс, как обычно".
Они, кстати, и познакомились в парикмахерской. Он тогда тоже полубокс попросил, а Вера принялась уговаривать.
— Что же вы, мужчина, себя уродуете, такой волос хороший, вам бы стрижечку модельную, вот посмотрите журналы.
Вера еще уговаривала, а Федорцов руками замахал с притворным ужасом:
— Сначала стрижка, потом вы мне брови предложите покрасить или ресницы.
— Ну, зачем вам брови красить, — с профессиональным прищуром успокоила Вера, — у вас хороший цвет. Натуральный.
И оба потом смеялись тому, что у Генки Федорцова натуральный цвет бровей.
Не судьба
Гена Федорцов про ту ночь, когда пьяная Верка пришла к нему среди ночи признаваться в любви, постарался забыть. Вера еще долго с подозрением прислушивалась — искала в его словах обычную в таких случаях насмешку, а потом почти и успокоилась. А не было ничего! Вот и все! Не было, потому и помнить-забывать нечего.
А то, что кто-то кому-то в чем-то там напризнавался — так это по пьянке, такое помнить — никаких мозгов не хватит!
Вот так они и стали дружить. Вера приходила к Федорцову прибрать, помыть, а то и постирать постельное, Генка вначале дергался, говорил "я сам", но в этом деле Вера была упорна — сразу взяла снисходительно-сестринский тон, а в парикмахерской, куда Гена приходил со своим "постричь — полубокс", брала с него деньги, как с обычного клиента, хотя заведующая бы слова не сказала, узнав, что Вера стрижет своего знакомого за так. А принимала плату от Федорцова, понимая, что Генка не из тех, кто любит одалживаться.
И насчет уборки у него дома Генка сам придумал ченч-бартер: ты мне уборку, а я тебе ремонтишко, это помимо основного, раз в год — побелить, покрасить, он еще регулярные набеги совершал — приглядывал за немудрящей Веркиной техникой — магнитофон и стиральная машина подвергались регулярному Гениному осмотру. Телевизор Вера не покупала принципиально — не любила внедрения чужой и ненужной информации в свою жизнь, а в кино — пожалуйста. На любой фильм, и билеты — по любой цене.
— Тогда и кино получаешь как праздник, — убеждала она товарок составить ей компанию именно в кинотеатр, а не сидеть все выходные напролет перед ящиком, губя свои молодые жизни и портя глаза.
Про себя Федорцов Верке рассказывал мало что — жил в Иркутске, что воспитывала его бабушка, потом она умерла, и Генка тогда решил переехать в другой город.
Вера слушала, не перебивая, тогда уже поняв и приняв неизбежное — что-то еще было в Иркутске у Гены, что не смог он больше там оставаться, и это "что-то", конечно, женщина, и, конечно, тут Вера вздохнула, любимая.
Не то чтобы Вера такая нетребовательная и гордости нет. Все нормально у нее с гордостью и с требованиями. Только однажды сама себе сказала: "А что рыпаться? Если не судьба. Ну любит он там кого-то, пусть любит, его дело. Я его люблю. И такая вот — не судьба".
И в самом деле, что им мешало встречаться вот так — пару раз в неделю, заниматься Вере Генкиным нехитрым хозяйством, Генке — самому копаться в моторе под завистливым взглядом пенсионера Бонадысенко. А потом — ужинать, трепаться ни о чем. И Вера уходила домой. Хорошая жизнь, когда все все понимают. И никто никого не мучает.
Любовь
Генка Федорцов парикмахершу, мастера-универсала, ну то есть и мужские и женские стрижки-укладки, Веру понимал не умозрительно — как один, предположим, добрый человек понимает другого, не особенно счастливого или не особенно удачливого. Генка Федорцов понимал Веру кишочно — то есть, через кишки, через внутренние органы — в основном через сердце, потому что был в курсе — когда сам любишь, а тебя нет.
Еще в седьмом классе Гена Федорцов влюбился в Катю Смолину. Его закадычный друг Аркаша Ведерников сразу почувствовал неладное.
— Нашел в кого, — презрительно усмехнулся Ведерников, — она же дура!
Назвать отличницу и красавицу Смолину дурой...
— Дура! Дура! Дура! — закричал прямо в спину Смолиной возмущенный Ведерников. Невозмутимая Катя Смолина только перекинула длиннющую косу за плечи.
— Ах косы твои да бантики, да прядь золотых волос, — распевали на школьных вечерах десятиклассники под аккомпанемент обшарпанной "Кремоны" с выжженными паяльником рожицами Микки-Мауса на деке.
Когда Федорцов с Ведерниковым перешли в десятый, пришел и их черед запеть про косы. Жизнь так странно распределяет свои улыбки.
В десятом классе отличница и красавица Катя Смолина влюбилась в Аркашу Ведерникова, а Ведерников превратился к тому времени тоже в красавца и отличника, ладно, хорошиста, по физике и химии он все-таки на пятерку не тянул, несмотря на целый выводок репетиторов, что поджидали его после школьных уроков.
Федорцов продолжал любить Катю Смолину "безмолвно и безнадежно", издалека наблюдая, как удаляются они по аллее — два красивых человека — красивая Катя выбрала себе под стать красивого Аркашу. Вот именно под стать — высокий и высокая. Куда там шибздику Генке Федорцову, ни талантов у него, ни внешности.
— Обычный, — фыркала Катя Смолина в компании преданных подружек.
В общем, Смолина и Ведерников "ходили". И ходили так весь десятый, и год после школы — весь первый курс. Смолина выбрала изысканнейший факультет — архитектурный, Ведерников — по прямому родительскому приказу — медицинский. Федорцов поплелся в политех вслед за Смолиной и чудом поступил, ни на какую, естественно, ни на архитектуру, а так — где конкурс поменьше.
Будто взрослые
А потом, за эти годы бестолковых променадов и разговоров ни о чем, Катя сделала ошибочное заключение насчет того, что у них с Ведерниковым "любовь до гроба", ошибочное, потому что продолжение этой замечательной фразы знают все, потому что оно верное — "дураки оба". Насчет Ведерникова неизвестно, а вот Смолина...
После первого курса рассеянный какой-то Ведерников неохотно уже согласился поехать с Катей на Байкал, Катя придумала отдых, как будто они взрослые, принимающие решения люди, ну и приняла это решение. В том смысле что вернулась с Байкала хорошо беременной.
А Ведерников, решивший к тому времени, что школьный роман — это хорошо, но школа-то давно закончена, а вокруг вон сколько всего, а у Кати такие многозначительные интонации, и все-то она про всех знает наперед.
В общем, собрался было Аркаша Ведерников объясниться с Катей, что все, подруга, было хорошо, так и давай на этом поставим точку, чтобы стало еще лучше, в том смысле что воспоминания останутся, и это будет лучшее, что мы сможем...
Олимпийский огонь
Ведерников открыл рот, но Катя его прервала, сообщив, что у них будет ребенок! Вот с такой вот ликующей интонацией — у них! Ведерников подумал, что если он сейчас, в секунду, не сбежит, то он влип, а так еще есть время добежать, вскочить в троллейбус — разговор происходил посреди площади Кирова, на лавке, рядом с фонтаном. Это Катя придумала такую красивую декорацию для "очень важного разговора".
Ведерников встал. Ведерников размял ноги. И, глядя в сторону гостиницы "Ангара", машинально отмечая входящих туда людей, с завистью представляя, какие их ждут яства в тамошнем ресторане, быстро сказал, что за аборт он заплатит, а на большее — ни-ни.
И побежал, красивый, как греческий бог, несущий олимпийский огонь. Катя Смолина не сразу сообразила, что же это произошло. Даже предположила, что Ведерников Аркаша кого-то заметил - может, даже мать-отца — и побежал за ними, сообщить радостную новость.
И Катя Смолина осталась стоять с открытым ртом, потом села и тупо ждала часа три, пока не пришла фактически ночь и к ней не стали подкатывать посетители ресторана "Ангара".
Катя еще ждала чего-то, а потом пошла искать Ведерникова, искала долго-предолго, потом нашла и, заплакав, пообещала, что она все расскажет ведерниковским родителям, и тогда на Катины слова "Ведерников показал себя во всей красе" Ведерников ей ответил. Видно, к тому времени Аркаша Катю не просто разлюбил — он ее возненавидел. Поэтому и слова нашлись. Те самые, под которыми Катя шла от Ведерникова как замороженная — как язык под новокаином, когда зуб удаляют — ни бе ни ме.
Потом Катя очухалась, пришла в себя и принялась бегать по подружкам — рассказывать всем, какой Ведерников подлец. Подружки сочувственно ахали, но про себя думали: "Так тебе и надо". В запале истерики Катя прибежала к Федорцову — чтобы Федорцов повлиял на Ведерникова. Гена Федорцов только слушал, оторопев. Катя рванула в поликлинику, врачиха сказала, что все сроки прошли, и предложила "рожать немедленно". В этом предложении был даже какой-то юмор — насчет немедленно.
Переждать бурю
Около больницы маячил Гена Федорцов, он подошел к плачущей Смолиной и предложил ей руку и сердце. Катя все это приняла с готовностью, только фамилию менять отказалась.
Родилась девочка, тихая и улыбчивая, даже немного, как ни странно, похожая на Федорцова. Федорцов бегал на молочную кухню, менял подгузники, стирал простыни и ползунки и чувствовал, в общем, какое-то подобие счастья. А Катя Смолина, несчастная, в засаленном халате, бродила по квартире, иногда кидалась к девочке и принималась рыдать во весь голос. А Федорцов шел на улицу, переждать там бурю.
Он возвращался, и Катя Смолина, уже мало похожая на прежнюю первую и единственную любовь, накидывалась с упреками.
Потом у Гены умерла бабушка, и делать в Иркутске ему, в общем, было нечего.
Банкет
Машину Гена продал, чтоб устроить банкет. Их классной исполнилось... А сколько, кстати? Про возраст Галины Васильевны никто не знал, да и неважно — юбилей. К ней на дни рождения приходил весь их десятый "Б", и она всем находила место в своей крошечной квартирке — и место в сердце.
А Гена решил всех повести в ресторан. А что? Или не праздник?
И все так и получилось. Галине Васильевне сказал, что спонсорская помощь, навешал лапши про свои доходы бизнесмена. И одноклассники пришли все как один. И здорово, и весело, и тосты, и даже песенку музыканты исполнили про "косы твои да бантики", а когда наступил черед слов про "глаза голубой Атлантики", то Катя Смолина свои глаза потупила со значением. Ведерников сидел рядом, располневший, разговорчивый, с Катей он вел незамысловатые беседы, вроде даже флиртовал, а Катя в ответ тоже флиртовала и тоже незамысловато. И все немножко напились, и Гена, как ни странно, и на ходу Гена исполнил какой-то странный танец — смесь цыганочки, лезгинки и фламенко. За ним ринулась толпа, и все окружили, окружили его, хлопали в ладоши, топали, подгоняли криками: "Давай, Генка, давай! Режь, режь!"
И Гена плясал свой дикий танец, кричал что-то, руками махал, и все из него выходило во время этой пляски — вся его дурная любовь к этой чудной женщине с повадками вульгарной кокетки, пустой, безголовой, бесчувственной...
Возвращение
Уехал Гена из Иркутска той же ночью.
Когда подходил к дому, у ворот гаража услышал знакомые голоса — пенсионер Бонадысенко учил парикмахера-универсала Веру теории вождения автомобиля. Вера понимала плохо и огрызалась. Пенсионер Бонадысенко обвинял ее в тупоумии. Верка кричала, что это не она тупая, а сам Пал Семеныч объяснить толком не может, вот эта штука зажиганием называется, Вера это усвоила, а как оно работает?
Хорошее было утро. Генку увидел Бонадысенко и ткнул Веру локтем. А Вера подняла глаза и привычно покраснела. А Гена Федорцов со своим дурацким чемоданом стоял посреди двора и думал, что ничего он раньше не знал, не замечал, какой вот, например, у Веры взгляд и глаза — синие, голубые, ультрамарин, бирюза! И веснушки — золотой россыпью.
— С возвращением, Геночка!
Это пенсионер Бонадысенко сказал самое верное слово. С возвращением.

Метки:
baikalpress_id:  2 042