Московские каникулы

Чужие драмы
Дверь открыла старуха в мини-юбке. Старуха оказалась тридцатипятилетней женой Бориса.
— А я Лара, — представилась хозяйка и хохотнула неожиданно низким грудным смешком.
Марина припомнила какие-то глухие разговоры про Борину драму — вроде как жена у него пьет, а ребенок, Марина даже припомнить не могла, мальчик или девочка, воспитывается у Бориной матери.
Хотя да, конечно, мальчик — вот они все на фотографии: совсем юная эта Лара, Борис и смеющийся ребенок в матроске. Большая фотография на стене просторной гостиной, слишком вычищенной, чтоб казаться обжитой. Ни пылинки, ни соринки, ни раскрытой книжечки или небрежно измятого журнала на полу возле кресла. Как в гостинице. Словно люди заходят сюда, чтоб пройтись тряпкой по книжным полкам и вычистить ковры.
— Здравствуйте, — услышала Марина голос начальника.
Видеть Бориса в тренировочном костюме было непривычно. Борис был единственным мужиком в их конторе, для которого галстук стал как бы частью тела.
— А меня Зоя Викторовна попросила... — принялась объяснять Марина поспешно.
— Знаю, знаю, — поморщился Борис.
И Марина увидела, что он действительно очень болен. Зоя сказала, что язва, крутит так, что два шага невозможно ступить, никакие таблетки не снимают боли.
— Вот, — протянул Борис папку, за которой, собственно, Марина и пришла.
Можно было бы и не раздеваться, осталась бы в прихожей, ждала там, нет, ломанулась дальше — в стерильную, как операционная, квартиру.
Марина представила на секунду, что пьющая Лара встает каждый день часов в шесть утра, одурев от ночных алкогольных кошмаров, и истово начинает мыть, тереть, шоркать — полы, стены, мебель. Все было понятно и знакомо — бывший муж Марины также маялся по утрам, загружая себя бессмысленными занятиями.
Где-то в глубине квартиры раздалось неожиданное пение. Лара вполне оперным сопрано взяла пару нот, потом хохотнула уже знакомым Марине смешком, и все смолкло.
Лицо Бориса было непроницаемо. Марина заторопилась.
— Выздоравливайте, Борис Александрович, — промямлила Марина и, похватав вещички, побежала вниз по лестнице, спиной чувствуя взгляд.
Потом дверь захлопнулась.
— Ну, как тебе Лара? — без всякого любопытства поинтересовалась Зоя Викторовна.
— Лара как Лара, — неопределенно пожала плечами Марина.
— А ведь какая красавица была! — вздохнула бухгалтерша. — Я их хорошо помню, у нас дачи были по соседству — и от Ларки мужики просто штабелями падали. У них с Борисом такая любовь была, Ларка от этой любви даже консерваторию бросила — расставаться не хотелось.
Марина помялась на пороге, слушать про чужие страсти совсем не хотелось, и не от тактичности какой-то особой или доброты, скорее равнодушия — слишком много сама Марина пережила, чтоб ловить кайф от рассказа про чужие драмы.
— Я пойду, Зоя Викторовна, — вежливо, но решительно оборвала Марина ненужные воспоминания, — мне заказчики должны звонить.
Зоя Викторовна вздохнула и уткнулась в бумаги.
Свои драмы
Замуж Марина вышла не рано не поздно, а в самый раз — в двадцать четыре года, подружки даже успели уже разойтись после первых своих шальных экспериментов, называя их пробными свадьбами — когда невесте девятнадцать или вообще восемнадцать лет.
С брезгливым высокомерием Марина слушала цинично-грубые подробности обстоятельств чужих разводов, видела, как ожесточаются сердца у недавно наивных барышень, и самонадеянно полагала, что у них-то с Мишкой ничего подобного не случится. Никогда не случится!
Замужество ее длилось в общей сложности года четыре, последние полтора были особенно тяжкими. Веселые пирушки превратились в многодневные запои — с вызовом скорой, с кражами денег, с оскорблениями, угрозами. И еще страх, страх, липкий, темный. За него, за себя.
А потом по пьянке Миша попал в больницу, все до кучи — начиная от разбитой морды, сломанной голени и нешуточных проблем с печенкой. Марина навещала его, варила положенные бульоны, высчитывала рублики на полезные соки-фрукты. А Миша познакомился с дочкой соседа по палате, девушку звали Аня. И после выписки отправился Миша к Ане, где живет по сю пору в полном здравии и благополучии, забыв, кстати, про выпивку — напрочь.
Узнав про причины Мишиной завязки — речь шла, в общем, ни много ни мало о любви, Марина даже почувствовала злобу: вот те раз — с ней, значит, мужик забухивал до белой горячки, еще год такого спиртового марафона — и загнулся бы точно под забором. С ней, значит, алкашом сделался, а девушка Аня возродила пропащего Мишку к новой жизни. И девочку ему родила. Чего, например, сама Марина сделать не догадалась, а может, не успела. Да какие могут быть детки, если Мишка не просыхал — или пьет, или с бодуна корчится и по соседям деньги на катанку сшибает. А Марина обходит все пять этажей, стыдливо интересуясь: "А не занимал ли у вас часом денег мой разлюбезный муж Мишенька?"
С Мариной жил Мишка как под пытками — мучаясь и проклиная себя, ее, судьбу. С Аней — человек, который звучит гордо. Дом, достаток, понимание! И дети, дети, главное! Потому что Аня ходит беременная, мальчиком уже. Это Марине докладывает ее бывшая свекровь, которая на Аньку только что не молится, это она Марине тоже докладывает — в каждом телефонном звонке. А про Марину говорит Марининой матери — тоже туда звонит, что на Марину она зла не держит.
А Марина еще возмущалась, почему ее мать терпит эти идиотские разговоры, но Маринина мать, женщина жалостливая и справедливая, сказала, что у бывшей Марининой свекрови снесло башку от Мишкиных выкрутасов, потому что жена — это одно, жен может быть хоть десять штук, в очередь, а сын, хоть и придурок, один. И никто вообще не виноват.
Марина еще побухтела, но идти со своим возмущением было некуда — не к подружкам же, у которых тоже дома зверинец, и они от своих царей природы тоже устали и живут только смутной надеждой. На что? На то, что в их жизни тоже появится ангел в обличии доблестной Ани, которая отучит пить горькую их мужей, уведет в дали светлые? И будет всем счастье.
Так Маринины гнев и ропот на судьбу, не имея выхода, стихли и померли. Пришла сначала усталость, сменившаяся вскоре равнодушием. Вся Маринина прошлая с Мишкой жизнь потеряла остроту боли, затянулись раны, не оставив рубцов. Голос бывшей свекрови, сообщавшей радостные подробности новой Мишкиной биографии, звучал словно из другой страны, с чужой стороны. И Марина, как ни странно, быстро и напрочь забыла свои слезки в подушку, трясину страха затянуло веселой ряской.
— Бог отвел! — вынесла вердикт Маринина мать.
И говорили они с ней теперь о Михаиле как о человеке, лично к ним теперь отношения не имеющем, — знакомый, и только-то.
Листочки в календаре
Зато повезло с работой. И слава Богу, что обошлось без фальшивых лозунгов про то, что сослуживцы что вторая семья. Работать — чтоб с большим или меньшим интересом проводить время, не хватая звезд с неба и не строя наполеоновских оркестров. В конце концов, не симфонический оркестр и не экспериментальная лаборатория по выявлению штамма редкой инфекции.
Насчет замужества не получалось. Пару раз в году паслись у них в конторе заезжие москвичи. Но заводить романтические знакомства с командировочными — это все-таки панк, считала Марина. "Мне не к лицу и не по летам". Хотя успех был, был, это точно. Но не дальше предложения насчет "пообщаться". У Марины хватало то ли лени, то ли юмора не хамить в ответ, а ссылаться, как будто бы с сожалением, на вечную свою занятость. Граждане вежливо сокрушались — это тоже было как будто бы частью игры — и направляли свои стопы по адресу менее занятых тетенек.
Время обрывало листочки в календарях, подсыпало снежком или дождиком за конторскими окнами. Подруги ругались-мирились-разводились со своими мужьями, отправляли деток в школу и на каникулы к бабушкам, а все Маринины переживания сводились к продранному чулку в трамвайной давке или лишнему килограмму, заработанному сидячей и однообразной, в общем, жизнью.
Виктория
А потом в контору явилась Виктория, и имя ее значило — победа. Красный костюм, красные волосы и красная помада. Конторские дамы возмутились и ответили встречной радугой переодеваний и перекрасов.
Виктория не видела соперниц в упор.
Зоя Викторовна действия новой сотрудницы одобрила:
— А что? Давно пора. Всем нужна хорошая встряска. А то спите на ходу и одеваетесь как мыши. Вот ты, к примеру, Марина, что ты все в сереньком и сереньком?
— Разве? — глянула Марина в зеркало почти с интересом. — А мне казалось, что эта кофточка скорее зеленая.
— Ага, — Зоя Викторовна смотрела на Марину со снисходительной жалостью, — зеленая, как болото.
За Викторией каждый вечер приезжала машинка. Из машинки выходил приятный молодой человек с хорошим лицом молодого ученого. Молодой человек курил сигаретку и терпеливо ждал сколько нужно, иногда даже час. А Виктория в это время самозабвенно трепалась по телефону с другими молодыми людьми.
А Марину ни Виктория с ее бой-быковскими красными одежками, ни ее молодые люди с вдумчивыми глазами не колыхали, не заботили. Пока. До поры до времени.
Вдруг за Викторией перестал приезжать молодой человек, а она сама, наоборот, стала ежевечерне маячить на улице, поджидая... И кого же, интересно?
— Похоже, девчушка на Борю запала, — жарко зашептались сотрудницы.
Но Борис Александрович мимо яркой красавицы проходил молча, даже морщился, будто бы и недовольно — может, у него от красного цвета в глазах рябило?
Конторские мужики, не раз, и не два, и не четыре, а все безрезультатно подкатывавшие к Виктории, заключали почти пари и сплетничали не хуже кумушек.
А Вика, похоже, вляпалась не на шутку, потому что ходила теперь мимо Бориса Александровича не прежней боевой выправки походкой, а скорее семенила, и взгляд просящий, искательный.
И однажды прослезилась даже в кабинете у Зои Викторовны, заперши предварительно, конечно, дверь. О чем там говорила, неизвестно, но вышла Виктория зареванная, с потеками туши и бессильно повисшими прядями волос вдоль бледных ланит больной неразделенным чувством барышни.
А Марина, помнится, тогда напряглась и эту Викторию только что не запрезирала, а потом одумалась, даже хотела предложить закусить чем Бог послал непосредственно у нее, в домашней обстановке.
Но Вика с понятным Марине высокомерием женщины, получившей отставку, от приглашения отказалась — даже не потрудившись поблагодарить.
А потом и вовсе уволилась. Говорили, что вышла она замуж за своего молодого ученого, который вовсе и не ученый, а наоборот, автомеханик с автосервиса то ли в Жилкино, то ли в Ново-Ленино. И живут хорошо, а Вика больше не работает на работе, а носит свои алые костюмы и платья исключительно в рестораны или на концерты звезд эстрады, которых, концертов, хватает, хватило бы платьев.
Оценка — пять
А потом Марина укатила в Москву в командировку и там застряла, потому что замыслилось у них расширение, и Борис велел напрячь мозги и сам вылетел следом. И они жили в одной гостинице, хотя виделись мельком — в лифте или этажном буфете, где Марина хватала свой стакан кефира и сырники, на ходу, чтоб везде поспеть. А Борис невозмутимо с кем-то переговаривался по сотовому, а Марина чувствовала себя в его присутствии как троечница, у которой не хватает мозгов решить уравнение.
Но все-таки, но все-таки... Все-все дела — и с блеском, кстати, Марина справилась и засияла как медный таз, все дела, которые ей были поручены, — на оценку пять! Мо-ло-дец! А еще Борис Александрович сказал, что ее заслуженная неделя в Москве — ее каникулы, ее премия, ее отпуск, потому что шутка ли — пробить филиал.
И Марина взялась за Москву, которой она и не знала совсем, перебегая из одного театра в другой, нагружая свое благодарное и впечатлительное сердце картинками, которых, она полагала, должно хватить в утомительной однообразной ее жизни дома.
Вдвоем
Приближался день отъезда, и Марина отправилась в свою последнюю, прощальную прогулку по Москве. Двигалась без цели, просто вглядывалась в лица, дома. Застыла у решетки чугунного литья.
— Этот особняк строил великий русский архитектор, автор русского модерна Шехтель, — услышала она знакомый голос.
Оглянулась. Борис. Смеется. Похоже, рад встрече. И теперь они шли вдвоем, и Марина не узнавала в оживленном, разговорчивом господине молчаливого невозмутимого Бориса Александровича. Шли. Стояли. Пили кофе в кофейне. Опять шли куда-то. И снег падал. И уже фонари зажглись. И шли — уже вдвоем. И молчали. Потом опять шли в кофейню.
— А я есть хочу страшно, — рассмеялся он.
— И я, — засмеялась она.
И официант вежливо:
— Чего изволите?
— Борща! — хором.
Опять смех. Сидели долго. Шампанское веселило, затягивая глаза сверкающим светом, почти слезы счастья. И такая простота — взгляда, жеста, слова.
— Пойдем, — встал решительно, сильно и нежно взял за локоть.
— Пойдем.
И взгляда не отвела. В гостиницу шли молча, быстрыми торопливыми шагами, Борис даже оглянулся в поисках такси. И сам себе бормотнул, что поймать сейчас машину на Тверской немыслимо.
Запыхавшись, поднялись по лестнице, и не вспомнив, что имеется лифт.
И сказал, глядя прямо в ее глаза:
— Я тебя жду.
Марина кивнула и бросилась в свой номер — так, платье, снять, надеть, косметика, туфли, где туфли, она точно брала туфли, а расческа?
Обратный билет
И когда уже стояла в дверях своего номера, платье, туфли, прическа, облако любимых духов, чуть-чуть помады, стояла в дверях, и рука потянулась поправить волосы, глянула в зеркало — увидела себя, взволнованную, красавицу-раскрасавицу...
Устало вдруг вздохнула, села там же — в крошечной прихожей гостиничного номера, прямо на обувную полку. Хотелось плакать, потому что вспомнила вдруг лицо пьющей Лары, ее голос из глубины квартиры — оперное сопрано, прерванное коротким низким хриплым смешком.
Зазвонил телефон, потом еще, потом раздался стук в дверь. Марина все сидела и сидела, а потом встала, быстро собрала дорожную сумку и уехала в аэропорт.
Улетела в Иркутск первым же рейсом.
И так далее, и так далее
С Борисом они встретились спустя неделю. Борис, прямо глядя ей в глаза, подписал заявление о переводе в только что открывшийся филиал в Новосибирске. Это Зоя Викторовна, видя странное состояние Марины после возвращения из Москвы, предложила эту работу.
Она же и приехала проводить ее в аэропорт.
Самолет из-за нелетной погоды, задерживали.
— Пойдем посидим где-нибудь, — предложила Зоя Викторовна.
Говорили о пустяках, вернее, о важном, о предстоящей работе. А потом объявили рейс.
— Ты все правильно сделала, — у Зои Викторовны в глазах стояли слезы. — Он бы, конечно, ушел от Ларки. Ну а Ларку куда девать? Прошлое ведь не вычеркнешь, не зачеркнешь?
...Через год Марина вышла замуж — будущий муж встречал ее в аэропорту Новосибирска, сказал, что как только увидел ее, то сразу понял... И так далее, и так далее.
Свидетелем на свадьбе у Марины была Зоя Викторовна. Они теперь часто созваниваются — Марина-то вышла замуж за ее сына. Вот так. Новостей же или нет, нет, а то вдруг посыплются.
Лара давно бросила пить и забрала ребенка от матери Бориса. Так что в основном у всех все нормально.

Метки:
baikalpress_id:  26 913
Загрузка...