Такие любимые и единственные

Никакой логики
— А некоторые любят погорячей!
Это Костя Лиле про чай. Костя любит, чтоб кипяток. А Лиля — наоборот, остывший. Давнишний брак. И совсем не обязательно, что ты теперь его привычки знаешь назубок. Наоборот, полагаешь, что твои привычки стали его. И что Костя, наоборот, полюбил остывший чай.
— Не хватай, это моя чашка.
Все она помнит. Надо подождать минутку. Вот тебе твой горячий чай. Твой горячий чай с вареньем, с булкой, с маслом. А себе — без сахара, но здоровущий кусок сыра, который вкуснее есть без всякого хлеба.
Почему люди в браке докапываются до всяких мелочей? Ну не любит Костя манную кашу, особенно такую, какую варит Лиля, — почти без сахара, даже солоноватую. Так никто насильно не пихает в горло. Манка вообще варится десять минут. Это что, из-за десяти минут гробить жизнь?
Правда, видя, как Лиля есть эту манную кашу без сахара, всегда спросит:
— А мне?
В смысле — а что ты лично мне приготовила?
Так устроены мужчины. И нечего закатывать теперь истерики, если за одного из них ты вышла замуж. Он — такой, ты — другая. И общее у вас только одно — фамилия, и вот эта съемная квартира.
Они снимают квартиру, потому что Лилина мать ждет, что они должны развестись — да-да, Лиля с Костей должны развестись со дня на день. Тогда она разменяет свою трехкомнатную, чтобы Лиле было где утешиться. Три года ждет. Вообще-то никакой логики. Лиля вышла замуж за Костю, и они нормальная среднестатистическая семья.
Но Костя сто лет назад был женат и сто лет назад развелся, за долгих три или четыре года до встречи с Лилей.
Мать тогда сказала:
— Он тебя бросит, как он бросил первую жену.
— Да не бросал никто и никого, — пробовала объяснять Лиля, — разошлись, и все тут. Полюбовно!
— Вот увидишь! — голосом прорицательницы Ванги вещала мать.
Пластмассовые ромашки
Вообще-то Зоя Юрьевна не была самодуркой и третировала дочь скорее из естественного материнского желания предупредить грозящие беды. А в том, что эти беды случатся непременно и непременно с ее бестолковой Лилей, Зоя Юрьевна не сомневалась — так, обжегшись на молоке, дуют на воду.
Причиной материнских страхов был эпизод в ее не слишком удачной жизни, исковеркавший судьбу. Кстати, сама Лиля не особо вникала в те обстоятельства, повлекшие за собой развод родителей. Врожденное уважение к чужой тайне. Вроде как было какое-то немудрящее командировочное знакомство отца. Насколько серьезным оно было, это знакомство, неизвестно. Скорее всего, так — ответный кивок на чужой призыв.
Лиля в юности частенько разглядывала несколько чудом сохранившихся отцовских фотографий — отец на тех снимках совсем не походил на коварного предателя и изменника. Спокойный улыбчивый мужик смотрит в объектив, и на руках его — непременно Лилька, он бережно держит ручку дочери. И Лилька таращится — ждет, что вылетит птичка. И мать в сарафане и крупных клипсах — бело-желтые, Лиля помнит, пластмассовые ромашки, и прическа с начесом — бабетта, и детская, подкрученная на бигуди, задорная челка.
Все чудесно и солнечно на тех снимках, в смутных воспоминаниях слышалась музыка: ходили все вместе в парк — слушать духовой оркестр. И всегда у Лили останется чувство слезливой тоски, когда услышит она "Прощание славянки" или "На сопках Маньчжурии".
Короткая частная жизнь
Кто-то из родственников говорил Лиле, что, узнав про неизвестную красотку, мать в секунду собрала чемодан с отцовскими пожитками и выставила его к двери — не поговорив даже, не устроив скандала как следует. Первое стремительное движение — и разрушена жизнь. Сколько ей тогда было? Лет двадцать семь?
Жизнь кончилась, не успев начаться. В только что полученной квартире отец не прожил и месяца: она, эта квартира, еще долго стояла полупустая — три гулкие комнаты. Лиля училась в третьем классе, когда отец приехал навестить их, увидеться, может, объясниться. Она сразу узнала его — он шел по двору, нагруженный свертками, и Лиля спряталась почему-то за угол дома и стояла там долго, пока не пришли сумерки и мать не нашла ее — дрожащую от холода в своем ситцевом платье.
Отца в квартире уже не было. Свертки, нераспакованные, грудой лежали на диване, а мать ушла на кухню и долго скребла там, мыла-перемывала вычищенные на сто раз сковородки и кастрюли.
Вот, собственно, и все, и вся короткая частная жизнь Зои Юрьевны. Конечно, крутились вокруг какие-то мужики, даже измором один брал — цветы-гладиолусы букетами, а Лильке тортик и плюшевых мишек, но цветы Зоя Юрьевна принимала, бережно ставила в вазы, а кавалера — нет.
А Лиля с тех пор полюбила почему-то гладиолусы. Купит стебель и долго-долго смотрит на цветы, похожие на нежных переливчатых бабочек.
Индийское кино
Замуж Лиля вышла рано — еще и двадцати не было. За старого, как говорили подруги, тридцатилетнего Костю. Вышла замуж скорее от скуки, чтоб разорвать цепочку однообразных дней. Костя казался надежным, спокойным и улыбчивым. Потом, спустя год или два, Лиля поняла, что Костя ей чем-то напомнил отца — на старых фотках.
А может, именно поэтому и мать категорически не приняла Лилиного мужа — именно за спокойную Костину улыбчивость: какой-то укор для себя видела, что ли. Пристрастилась Зоя Юрьевна к прогулкам в кино, признавая из всех фильмов только одни — индийские, с их шумными страстями, коварными злодеями и крупный план залитой слезами героини, нашедшей в конце концов и дом, и семью, и любовь. За торжество справедливости полюбила Зоя Юрьевна наивное и смешное индийское кино.
А Костя тоже жил с матерью, и Лиля сказала — нет, никаких родительниц, никаких внедрений на ее территорию, пусть ее домом будет любая халупа, только своя, где она хозяйка.
— Вот разведешься когда, — планировала Зоя Юрьевна, — я и квартиру разменяю, если уж так на свободу рвешься.
Лиля пожимала плечами, и квартирный вопрос опять повисал в воздухе, не требуя мгновенного ответа.
Скоро зима
Костя работал, Лиля училась. Костя говорил о ребенке, а Лиля шла на Свердловский рынок и покупала там щенка-дворняжку. Костя безропотно выгуливал пса по утрам, вечером на прогулку они шли втроем.
Лиля говорила:
— Скоро зима, надо заклеить окна.
И Костя заклеивал окна.
Или:
— Мы давно не были в театре, приезжает бурятский оперы и балета. Давай сходим на "Князя Игоря".
И Костя шел за билетами.
Костя был умный и снисходительный. И еще — любящий.
А Лиля? А Лиля не знала — какая она. В школе знала, что нужно учиться, и желательно хорошо, чтоб не расстраивать мать, у которой кроме "Зиты и Гиты" и радостей-то никаких. Потом Лиля поступила в институт — тоже чтоб не подвести мать. Чтоб без переживаний и слез, на которые Зоя Юрьевна была легка. А Лиля, видя эти быстрые, быстрые дорожки из голубеньких материнских глаз, чувствовала и стыд, и тоску, и неловкость.
Даже не в жалости было дело — какая жалость, все нормально. А ненормально — это одиночество, с которым один человек просто не справляется, может, и хотел бы, да не умеет.
Получается, что она от матери сбежала? Получается так. Но Лиля однажды представила на минуту — что сидят они рядом, а мать пересказывает один-единственный фильм, и плачет, и сострадает, и надеется, что все у героев будет хорошо, все друг друга найдут, в богатстве и счастье. И так будет всегда — этот бесконечный пересказ и через год, и через два, и через двадцать.
Лиле стало душно в их чистенькой квартирке, поэтому она сказала Косте: "Хорошо, я пойду за тебя".
Просто — одна
Вот так они жили-поживали с Костей и собакой Рексом, а потом Лиля поняла, утром одним дурацким и Воскресным, что ее жизнь с Костей — это тоже череда дней однообразных и похожих один на другой.
Лиля дождалась, когда Костя доест оладьи, помыла посуду, расставила посуду на полки, сложила кухонное полотенце аккуратным конвертиком, и спокойно, без надрыва, истерики и тоски сказала, что им надо разойтись, потому что ей, Лиле, все неинтересно — и то, что у него на работе, неинтересно, готовить ему, стирать, ждать — все неинтересно, не-ин-те-рес-но!
Может быть, Костя и обомлел. Может быть, у него и задрожали руки, возможно, он и потянулся нервно к пачке сигарет — Лиля не видела, она отвернулась в это время к окну и ждала в нетерпении, когда наконец она останется одна. Одна — чтобы что? Просто одна.
Костя собрался удивительно быстро, словно готов был к такому повороту, как солдат или геолог, через пару минут хлопнула дверь, на полке в прихожей ключи. Только Рекс заскулил жалобно, отказывался есть, на прогулку шел с неохотой, Лиля чувствовала себя конвоиром. На Лилю Рекс смотрел с укоризной.
— А что я тебе говорила! — торжествующе сказала Зоя Юрьевна, узнав новость.
И не особо вдавалась в подробности, почему ее дочь вдруг решила развестись с мужем.
Лиля терпеливо объясняла матери, что они с Костей решили пожить отдельно, потому что... Куда там! Никто никого не слышит, никто ничего не хочет знать.
И вдруг мать обернулась на пороге и неожиданно сказала:
— Это ты решила пожить одна.
И добавила с поразившим Лилю сожалением:
— А зря...
Лиля работала, ходила за покупками, гуляла с собакой, варила свою любимую несладкую, а даже чуть солоноватую манную кашу, которую Рекс ел с нескрываемым отвращением.
А потом Лиля влюбилась первый раз в жизни.
Тысячи колокольчиков
Любовь, как известно, что солнце в небе — неизвестно, на чем держится. Почему он, а не другой. Почему Лиля, а не Света, Таня, Оля. Почему, почему, почему...
Жить — это такое счастье.
— Повезло родиться, — сказала счастливая Лиля Игорю.
И он кивнул — у меня, дескать, так же.
Не ходила — бежала, летела! Все изменилось — дома, деревья, люди. Люди изменились — улыбались вслед, провожали взглядом. Город, город стал другим. Все наполнилось смыслом, значением. Звуки хлынули: музыкой ветра, дождя, трамвайные трели, автомобильные гудки, пев попсы из киосков — все сложилось гармонично в удивительную мелодию. Впрочем, удивляло все — как она жила раньше, не чувствуя этих запахов, не видя цвета? Себя не зная? Какой легкой бывает походка, а голос — звонким, хрустальный голос — тысячи колокольчиков. И блеск глаз, и смех.
— Рекс, мой миленький Рекс! Совсем забыла тебя хозяйка! Ну, пойдем гулять, собачка!
И Рекс плелся неохотно, тяжело вздыхал и смотрел с тоской в сторону дома - уже и улица не манила, вернуться бы, молча завалиться к себе на подстилку, отвернув морду к стене.
А Лиля летела, летела, летела...
Но роман, как грустно заметил Слава Бутусов, оказался повестью.
Погасшие звезды
Все знают про счастье, и все знают про несчастье. И все знающие отмолчатся.
А Лиля тем временем готовилась к свадьбе. Был закуплен кусок чудесного розового гипюра. И в голове Лилечки создавались прелестные фасоны платьев. И она колебалась, выбирая лучший. И туфельки предполагались тоже розовые, Лиля приглядела пару замечательных атласных туфель в Торговом комплексе.
Каждый год у них в конторе устраивали вечеринку по поводу годовщины предприятия. И Лиля пригласила Игоря.
Игорь пришел. И встретился глазами с Наденькой, прелестной юной секретаршей, и что-то там у них, у Игоря и Наденьки, вспыхнуло, какая-то искра пробежала. А Лилина звезда гасла, гасла...
Наденька уволилась почти сразу — через неделю, что ли. И они сразу куда-то отбыли, в какие-то путешествия, на временной отрезок, который принято называть медовым.
А Лиля? Лиля от перемен в своей жизни не заболела чахоткой, не впала в бессознательное состояние, не поседела вмиг. Ничего такого особенного внешнего. Приветлива, как всегда. На работе — ровно в девять, с работы — в шесть, перерыв на обед, здрасьте, до свидания. А звезды погасли...
Они встречались с матерью за завтраком, вечером — за ужином. Лиля молча сидела перед телевизором, листала какие-то журналы, держала книги в руках, отвечала по телефону.
Зоя Юрьевна кинулась к Косте:
— Костя, Лилька тихо помирает.
И Костя опять оказался рядом. Зоя Юрьевна искательно заглядывала ему в глаза — умоляла, просила, винилась, каялась. Молча — потому и искренне.
Ах, как в позапрошлом веке утомленные разочарованиями в любви приходили в себя на водах. Выздоравливали от благодати швейцарских климатов и полезной минералки. На воды бы бедную Лилечку, в какой-нибудь Баден-Баден.
Отрешенное ожидание
Но ни на какие воды Лиля, конечно же, не поехала, а спустя год после пережитого шока предательства согласилась принять предложение Кости попробовать начать им с самого начала, с чистого, так сказать, листа. А то неудачное прошлое попробовать забыть.
Как-то утром, готовя Косте завтрак, Лиля произнесла будничным голосом:
— У нас будет ребенок. Кажется, мальчик, я его чувствую.
И Костя... Костя распереживался так, какая-то даже слеза от волнения навернулась, которую Костя стыдливо утер ладонью.
Лиля ждала ребенка с пугающей ее саму отрешенностью. Вроде как она — отдельно, а малыш, мальчик, Лиля не сомневалась, что это будет мальчик, — сам по себе. Он просит витаминов? Вот тебе витамины. И Лиля старательно терла морковку. Ему надо гулять и больше двигаться? И Лиля в любую погоду, потеплее одевшись, шла в парк, сквер Кирова или на набережную.
Читала Спока, примеряя на себя материнство, как примеряют жакет или шляпку. Ужасно стыдилась холодности своей, равнодушия, а подчас — когда ребенок сучил ножками, не давая уснуть, — и раздражения.
Родился Коля стылым декабрьским полднем. В небе висело тусклое солнышко, Лиля видела его из окна палаты, мальчик громко и требовательно кричал, кривя свекольного цвета личико.
— Ребенок, мой ребенок, мальчик, сын, — устало подумала Лиля и уснула.
"Прощание славянки"
Из больницы Лилю с мальчиком встречали взволнованные Костя и Зоя Юрьевна. Костя совал санитаркам и сестрам коробки конфет, а потом спокойным и уверенным жестом принял голубой сверток в руки и вздохнул счастливо.
Но чтобы в Лилином сердце что-то сдвинулось, чтобы пошли какие-то изменения в ее сонной душе, не разбуженной материнством, нужно было, чтобы Лиля заболела. Всего-навсего гриппом, но с дурными и продолжительными осложнениями.
Она металась в своей температурной горячке, впадала в забытье, просила воды, даже плакала от боли, а Костя был рядом, и сын был рядом — на хорошем, правда, удалении, в дальней комнате просторной трехкомнатной квартиры.
Когда Лиля первый раз поднялась после болезни к завтраку, вся семья — и Зоя Юрьевна, и Костя, и маленький Колечка на отцовских коленях — сидела за кухонным столом. Они говорили все тихими голосами, а Колечка, совсем как большой, пил свое молоко из кружки.
И тогда Лиля услышала:
— Мама!
Это было первое слово ее ребенка. И оно было тем горячим лучом, растопившим все льды и торосы. Лиля подошла к мужу и новым, совсем новым жестом положила руку на его плечо. И он принял ее руку. И ребенок повторил: "Мама".
Хорошее тогда было утро. Пахло свежевыпеченным хлебом, в вазе лежали яблоки. И они были вместе — семья, где у всех счастливые имена: имя "бабушка", имя "мать", имя "отец", имя "ребенок". Имена были новыми и самыми главными.
А Зоя Юрьевна включила радио, и духовой оркестр исполнил "Прощание славянки". И все переглянулись заговорщицки, даже засмеялись и стали завтракать.
Чтобы успеть, надо не торопиться. Надо уметь ждать. И они дождались — этого утра, этой музыки, друг друга.
И мальчику Коле еще многому-многому предстоит научить своих родных, своих любимых и таких единственных.
А рядом, между прочим, умница Рекс — и на морде его широкая собачья улыбка.

Загрузка...