Куриный бульон для Геника

Женщина с тайной

— Зато я всегда возвращаюсь к тебе, — сказал Геник.
Давно сказал. В прошлом, разумеется, веке.
Рита вспыхнула, порозовела — жизнь обрела смысл. В мутной череде похожих друг на друга дней прорисовалась фигура, обозначились контуры, появилось имя. Пенелопа! Пенелопа, ждущая своего беспутного Одиссея.
— Вот дура-то, — скривилась соседка баба Валя, — Генка твой — ходок и кобель! А туда же — трагедию приплела.
Но Рита улыбалась тонко и значительно, как человек с тайной. Нет — женщина с тайной! Таинственная женщина.
Вообще-то Рита, конечно, не страдала излишним и фантазийным воображением, цену своему Генику знала, и никакую Америку баба Валя не открыла, обозвав Геника кобелем. Но знать — это одно, а мечтать — совсем другое. И куда легче жить, если, пусть даже самой себе, как будто на ушко, шепнуть куцее объяснение, что мотания Геника от одной бабы к другой — это путешествие странника по морям-океанам, а Рита — пристань.
— Гнала бы ты его, — говорила сочувственно баба Валя, вытаскивая из заветной шкатулочки заначенную сторублевку.
Рита стояла жалкая, ручки тянула к денежке, суетливо пересчитывала свою мелочь в кошельке и бежала за курицей.
Геник любил покушать. А раньше и выпить. Но в последние годы печенка что-то беспокоить начала. Врачиха сказала строго тормознуться насчет выпивки, ну и, само собой, питание диетическое.
Рита варила курицу, процеживала бульон, внимательно следя, чтоб не попало ни граммульки вредного Гениной печени жира, наливала душистый бульон в большую, на литр, пиалу и торжественно, на подносе, прямо "шоколадница", вносила это первое блюдо застывшему в ожидании за крахмальной скатеркой Генику.
Садилась рядом и, подперев кулачками личико, смотрела, как Геник ест — аккуратно, ложечкой черпает и хлебушек отламывает аккуратно, кусочками, со специальной тарелки. Салфеткой промакивает губы и смотрит вопросительно.
Рита спохватывается, собирает посуду и возвращается уже с курочкой. Отварная грудка — только белое мясо, без кожи, и гречневая каша на гарнир. Питательно. Витамины и микроэлементы. Сплошной легкоусваиваемый белок.
С гречкой Рита раньше натурально билась. Потому что мама варила гречку рассыпчатой, так и Риту научила. А Геник сказал, что такая каша ему горло дерет.
— Прямо глотнуть не могу — застревает.
— А как, как надо? — пугалась Рита.
И Геник обстоятельно рассказывал, а потом и показывал — на общей кухне, под презрительным бабы Валиным взглядом, учил, сколько крупы, сколько воды, и кусочек маслица обязательно — во время варки. А Рита стояла рядом и кивала головой, как послушная ученица.
Одноклассники
Знакомы они с Геником давно — учились в одном классе. И ничего бы такого-эдакого не случилось, если бы не подвернулась ему Рита случайно во время танца на выпускном вечере. У Геника намечался флирт с Алкой Фроловой из параллельного, а Фролова, вместо того чтобы не отходить весь выпускной от Геника, закадрила вдруг вообще какого-то левого, из чьих-то родственников, чей-то брат, что ли, иватушника. Стояла с ним в уголке и хохотала громко, на Геника ноль внимания.
А Геник разозлился и схватил за руку первую попавшуюся — оказалось, Рита. И вальс наяривал, пары кружились. А Геник глазами сверкал и Риту прижимал к себе совсем уж пылко — ей так показалось. А все эти пылкости у Геника вовсе даже совсем не по Ритиному адресу, а от досады на ветреную Алку Фролову, не отходившую ни на шаг от своего иватушника. Она за него потом, кстати, и замуж вышла, практически через пару месяцев, только поступив в институт и тотчас же его бросив.
Геник Алку встретил недавно — ну, вообще, корова коровой, трое детей, понятно. А взгляд такой же наглый, и смотрит на Геника свысока. Геник тоже попробовал посмотреть на Алку свысока. Ну, куда там, Алка — дылда, на каблуках, развелась, и шуба каракулевая. А сама хоть и кормленная, но щечки — как лакированные, гладкие. Не бедствует, видно, бабенка. И в ушах камушки сверкают — и специалистом не надо быть, чтобы понять, что там за камушки.
И ручка — холеная, колечки цветные, ноготки крашеные, перчатку натянула, зябко ей, видно, на остановке стоять и трамвая дожидаться.
— Что же ты, Аллочка, такая шикарная дама и не в собственном авто? — съязвил Геник.
Алка посмотрела на него с жалостью. Тут трамвай подошел, и Алка уехала. А Геник остался, хотя самому тоже ехать надо было. И следующий трамвай долго не шел. А Геник неожиданно развернулся и вообще в другую сторону отправился — к Рите. Хоть и не собирался вовсе. Но Рите можно и не объяснять ничего, никаких вопросов, следовательно, никаких ответов. Сиди себе — хоть молчи, хоть газету читай или спать вон ложись.
Рита подойдет только, пледом укроет — плед, как положено, теплый, клетчатый, не колючий — и из комнаты выйдет: на кухню уйдет возиться. Полежишь, когда и вздремнешь часок-другой. А Рита — как чувствует — зайдет, а в руках подносик и блинчики горкой. А в розетке — сметана, а в банке — мед.
Хотя вредно это для здоровья — блины трескать. Но один раз можно. Вот научилась же! Всему человек может научиться, если захочет. Если желание есть. А если нет желания...
После трудовой недели
У нынешней Гениной жены никакого желания совершенствоваться в кулинарии нет — наберет пельменей или котлет: ешь, Геночка, может, добавки? И никто не спросит — а хочет ли Гена этого слипшегося теста? Вредно, да и дорого. Могла бы и фарша накрутить, вместе бы и приготовили. Но сказать такое Марине — это, в лучшем случае, хохот. А с другой стороны — правильно: когда? Всем некогда и неохота, крутятся все как белки.
— Чтобы я свою жизнь на жратву гробила? — говорит жена Марина кому-то по телефону. — Сейчас же все в магазинах есть. Какие тортики? На тортики ухнуть полвыходного, а съесть за двадцать минут.
Марина много работает, и подруги ее много работают и друг друга понимают. Иногда Гена, не к месту совсем, заводит песню про рецепты — легкие и доступные. И Марина, и ее подруги смотрят непонимающе.
— Не делай из еды культа, Геник, — советуют они. — Иди лучше телик глянь, потом расскажешь, что нового.
Марина с подругами расслабляются после трудовой недели, хохочут, чокаются, подводят итоги, спорят. Генику в компании раскрасневшихся женщин не по себе, кажется, еще минута-другая — и его поставят в угол: отчитываться за все неприятности, что бедные женщины поимели от своих мужей, любовников и начальников.
Генику бы свалить по-тихому — вроде как с собачкой пошел гулять, но гулять с Чарликом Марина не разрешает, потому что Геник норовит протаскать собачку по всем окрестным помойкам — у Чарлика после таких прогулок шерсть какой-то пропастиной изгажена, репейники, и желудком потом мается породистый Чарлик.
Можно было бы ведро вынести или за хлебом. Но Марина хоть и расслаблена порядком, но следит за Геником строго: из дому — ни-ни. Сами все сделаем — и вынесем, и принесем. А ты — если что-то по дому — розетки починить, кафель поклеить. С кафелем у Марины просто пример. Конечно, она никогда не доверит дорогущую финскую плитку Генику, у которого понятно, откуда руки растут. Про ремонт вообще говорится.
Генику бы накинуть курточку и бегом, бегом. На троллейбус, трамвай, две пересадки.
— Рита, можно я подъеду к тебе?
— Приезжай, жду.
Другая семья
Мать умерла, отец женился. Брат велел Рите — никакого общения с предателем. Рита запротестовала было.
— Как же, родной отец же!
— Он нам больше не отец, — отрезал брат.
Потому что выяснилось, что "там" у него эта вторая семья была много лет и двое пацанчиков. И мать все знала и скрывала — ради детей. А после ее смерти все всплыло — сначала намеками, а потом отец эту женщину привел знакомиться.
— Не судите меня строго.
Сидит на диване, руки на коленях, взгляд виноватый, женщина рядом — тоже руки на коленях, и взгляд — тоже виноватый. Рита подумала: "Некрасивая какая-то", — но подумала почти с теплотой. А была бы красивая — что, возненавидела бы, что ли? Эта Ирина Николаевна вообще только молчала. А отец красный как рак, Рита еще подумала, что ни к чему такие переживания, в конце концов, ее-то какое право судить. Но брат был всегда очень близок с матерью, пылинки с нее сдувал, особенно во время болезни. И отцу не простил, а Рите пригрозил, чуть ли не как в кино: если что — прокляну. Рита испугалась очень — даже не слов этих дурацких про проклятие, а за брата самого — здоровый мужик, под тридцать, а вот переживает так, что плакать готов.
Потом квартиру разменяли — брат женился. Размен, конечно, малоудачный — Рите досталась комнатушка с общей, на две хозяйки, кухней. Но тут ей повезло, потому что в соседках — баба Валя.
Пережив двух мужей, алконавтов, как их уже и без злобы называла баба Валя, воспитав и отдав в хорошие люди двух дочек: мужья дочек оказались вообще коренными питерцами — так совпало, баба Валя осталась одна. Навещала дочек с внуками раз в два-три года, коробчила денежку на нехитрые посылочки, вязала на заказ — в основном малышам — носочки, кофточки, варежки. Брала за работу мало, трудилась, по-видимому, за общение и за возможность приласкать чужого ребеночка, если со своими редко видеться приходится.
Покупки с получки
За столько-то лет знакомства с Геником уж могла бы своенравная баба Валя хоть как-то примириться с гостем соседки, но, узнав, что ныряет из одного брака в другой, возненавидела Геника лютой ненавистью, любя искренне дурочку Риту и жалея ее от души.
— Еще чего, — в ответ на просьбу Риты научить ее вязать, — отрезала баба Валя, — чтоб ты глаза портила и вязала этому прохвосту шарфы и свитеры!
Но Рита умолила, и частенько они сидели в тесной комнатке бабы Вали, уставленной разномастной мебелью. Баба Валя в кресле, здоровый котяра — под боком, урчит и коготки выпускает из розовых подушек.
Иногда приходит женатый Ритин брат с семьей, брат приносит Рите денег, а баба Валя жалуется ему на кухне шепотом, что вот прошлый раз принес Ритке денег на сапоги, а она все на своего кобеля спустила — рубаху ему, портмоне и перчатки, а еще и стол организовала, потому что у кобеля день рождения, а его жена Маринка, баба Валя ее знает, нормальная, между прочим, баба, шебутная немного, но без жлобства, а Марина в командировку укатила, кобель тут как тут, никто его, дескать, не любит, про день рождения забыли, только Рита одна и есть на свете, и только к ней он возвращается всегда.
Брату слушать это, конечно, не приятно, но денег он все равно дает. Только просит на прощание, чтобы купила себе сапоги обязательно, скоро зима, а старые совсем износились — на рыбьем меху, опять простывать будешь. Кто тебе стакан чая с малиной подаст?
Рита благодарит за деньги и уже, конечно, планы строит, что сапоги подождут, а вот теплый джемпер Генику не помешал бы, и ничего самовязаного, настоящий, фирменный, в хорошем магазине. Рита видела такой, очень симпатичный, серый, в едва заметную коричневую полоску. Генику очень пошел бы.
То, что Рита навязала ему: носки, свитеры, два шарфа — на зиму и на осень, лежат стопкой у нее в шкафу. И рубахи — на плечиках в шкафу, и носки, платки, трусы. И бритва есть, и одеколон приличный. За все годы тапочек сколько пришлось поменять. Клетчатые, с закрытыми носками. Сейчас трудно хорошие тапочки купить — гольная синтетика, поэтому Рита берет сразу две пары.
У нее вообще в привычку вошло — с получки сразу по магазинам отправляться, присмотреть, прицениться. Цены, правда, скачут. Только накопишь на пару туфель, глянь — чуть ли не в два раза стоимость. Приходится вертеться.
Туфли в коробках, две куртки, рубашки, хорошо бы дубленки — ну, это нереально пока, а как хотелось бы. Дубленка бы Генику очень пошла — и стройнит, и молодит, и вообще тепло. Но это потом, какие еще наши годы! Как говорит баба Валя: "Сразу все купишь — мечтать будет не о чем". Смешно. Мечтать всегда есть о чем. Например, что все странствия, путешествия заканчиваются, что дороги приводят к дому. Все дороги — домой.
И легкая улыбка, и щурятся глаза близоруко, и быстрые пальцы пробегают по стопке белья, знакомый запах одеколона. Время никуда не бежит, оно замирает, а все движется — звезды, светила, времена года, только когда ты нужен, когда к тебе возвращаются, идут, уходят, но возвращаются.
И Рита вздыхает почти счастливо, и руки тянутся к клубкам с шерстью.
— Рита! Да ты что, не слышишь, что ли? — выводит ее из дремы голос бабы Вали. — Иди, тебя к телефону! Твой...

Метки:
baikalpress_id:  25 983
Загрузка...