Быстрая Белка

Холодно — горячо

Если рассматривать фотографии двадцатилетней давности... Нет, двадцать пять прошло — Димке ведь двадцать четыре. Кошмар! Ничего ведь не изменилось — в том смысле, что доверчивость, благодарная улыбка, забота — что о близких, что о дальних. Обычно, когда человек становится старше, эмоции начинают истощаться, ужасно жалко этих улыбок — их так мало остается. Поэтому взрослые люди и берегут чувства. Родник может обмелеть.
На тех старых фотографиях Таню можно сразу узнать — заметить, выделить. Не в том дело, что мало изменилась — косу только остригла.
— Какие у тебя волосы, — вздыхали подруги.
Кстати, и не завидовали, а восхищались. А косу постригла, когда уже Светку родила — совсем не было времени ухаживать за волосами. Конечно, Игорь был рядом. Про других мужей женщины говорят: помогает. Женщина родила ребенка. У ребенка — отец. Отец помогает? Чушь.
Тане едва исполнилось девятнадцать. Игорю — двадцать два. Сейчас она думает — дети! Свекровь вообще возмутилась. Какая свадьба? Но скрепя сердце проплатила банкет, сидела за столом с Таниной матерью, даже пыталась завести какой-то общий разговор. Очень церемонно, почти вежливо. А Танина мать — синее платье из лавсана и ниточка бус под горный хрусталь... Ее и хоронили в этом платье и в этих бусах. Дождалась, когда Таня покажет новорожденную Светку, вздохнула с восхищением и закрыла глаза.
А у свекрови — просто вздорный характер. На месте Тани мог быть кто угодно. И любую бы ждал контрастный душ: горячо — холодно — очень холодно — кипяток. Внимания — прорва, избыток, переизбыток.
А причины, из-за которых устраивались сцены? Прямо детский сад. Это Таня ей сказала:
— Что вы, Светлана Дмитриевна, детский сад устраиваете?
Нет, не сказала, вопрос задала. Действительно — в честь чего, по какому поводу. Повод был, конечно.
Таня сидела в кресле. С ума сойти — в кресле! Это больше всего и возмутило Светлану Дмитриевну. Сидит в кресле с книжкой!
— С учебником, — поправила Таня, — сижу с учебником, готовлюсь к зачету.
— Правильно! — заводила себя свекровь, — она с книжкой, а Игорь — с пеленками!
Таня тогда вообще ничего не поняла. Она готовится к зачету, Игорь стирает пеленки. Игорь — что? Он чьи пеленки стирает? Соседского мальчика Бори?
— Светлана Дмитриевна! Что случилось?
Игорь тут же — все правильно — эмалированный тазик, в нем скрученные пеленки, Игорь собирался развесить их на балконе.
— Мама! Ты почему кричишь? Димку разбудишь.
И опять слезы. Сумку швырнула.
— Я, я, — всхлипывает, — надрываюсь. Весь город обегала, очереди. Продуктов им принесла...
— Ну... спасибо!
— Не нужно мне твоего спасибо! Сын называется! Такой же, как твой отец!
И судорожно вынимает свертки из сумки, швыряет их, не глядя на стол, на диван, дергает молнию, рвет молнию. Швыряет сумку на пол, катится мелочь.
Таня оторопев наблюдает эту сцену.
— Пойди догони ее, — говорит она Игорю, когда свекровь хлопает дверью.
— Потом, позже, вечером, — уходит Игорь курить на балкон.
Потом собирается все-таки, хотя дел в доме куча. Возвращается поздно, с последним трамваем.
— Помирились? — Таня разливает чай в синие чашки, подарок свекрови. Игорь неопределенно пожимает плечами и греет руки о горячую чашку.
Верная индейская жена
— Игорь, — через пару дней спрашивает Таня, — а почему твои родители разошлись?
— Не знаю. Вроде, как у отца появилась зазноба.
— Зазноба! — хихикает Таня. — Какое слово смешное.
— А мать дернулась и не простила... Тань, а ты бы простила?
Таня задумчиво смотрит в окно.
— Ну скажи, простила бы?
— А ты?
— Нет, я первый спросил!
Проснулся Димка, попросил воды.
Напоив ребенка, Таня прошла на кухню — помыть посуду после ужина. Игорь уже домывал тарелки. Таня подошла, потерлась лбом о плечо мужа.
— Это ты за что? За то, что я добренький и посуду мою?
— Посуду, положим, ты моешь за собой и за Димкой, ну, может, за мной — одну тарелочку. А обняла я тебя за то, что ты мой муж.
— А ты моя верная индейская жена-скво. И имя твое — Быстрая Белка.
Они играли в индейцев с первой встречи. Он придумал ей имя Белка — за веселые карие глаза, за рыженькую косу, за то, что смотреть умела строго, с ней было спокойно. И сам он — великий вождь, Монтигомо Ястребиный Коготь.
Много романтики
Потом Таня окончила институт, они — вчетвером, уже Светка родилась — уехали на БАМ и даже захватили немножко бамовской романтики. И это были совсем даже не песни, хотя и в их компании находились умельцы — взять гитару, да эдак с перебором. Романтичными были люди — лица, биографии, судьбы. Таня работала в детском саду и по деткам видела, что вокруг все настоящее — чувства, слова, отношения.
Свекрови слали посылки — гречку, тушенку, сгущенку. Свекровь благодарила короткими, сухими строчками писем — к праздникам. "Посылку получила. Спасибо, конечно. Но у меня все есть..." Таня смеялась и записывалась в очередь на дубленку. "За дубленку спасибо. Но у меня есть шуба..."
И опять фотографии — очень много снега. И фотки появляются уже цветные — цветной печатью увлекались геологи из Ленинграда. Цвет делится на основные — радугой — когда лица оранжевые, а небо зеленое. И елки, елки прямо во дворе — самодельные игрушки, разноцветные, крашеные гуашью лампочки. Как много смеялись на тех фото.
Все совпало — молодость, молодость, Светка с Димой умудрились пройти мимо детских болезней, даже простуды их не брали — крепкие, горластые, друг за друга горой.
Потом купили машину — новехонькую "Волгу" — и вернулись в Иркутск.
На первых порах свекровь не очень донимала опекой. Вроде как Таня и Игорь не очень в помощи ее нуждались, наоборот, предлагали сами помочь.
— Ах так, — психанула Светлана Дмитриевна, продала благоустроенную квартиру и купила частный дом.
— Вот зачем тебе это? — морщился Игорь, перекрывая крышу, строя баню, сарай.
— Корову заведу, — угрюмо отвечала свекровь, — чтобы Светка с Димкой на парном молоке росли.
Корову она действительно завела, но от парного молока внуки отказывались, тайком выливали его в кусты, пока бабушка не видит. Тане свекровь жаловалась, что корову купила старую и молока у нее мало.
— Так продайте, — легкомысленно советовала Таня, видя, как свекровь попивает кофеек со сгущенкой.
Свекровь начинала обижаться, кидалась к телефону, чтобы жаловаться часами на безмозглую невестку. Звонила она, как ни странно, Таниным и Игорешиным приятельницам. Их — приятельниц — вдруг развелось вокруг море и пчелиный улей.
Наверное, дело все-таки в особенностях характера и в укладе дома, который вели, совсем, казалось, даже и не надрываясь, и Таня, и Игорь.
Достаток? Достаток, конечно. Но ведь есть куча людей, у которых и денежка, и закрома-холодильники, а чашки чая не выпросишь. Тане было как-то не лень — это раз, и еще — определенный талант — как умела Таня нажарить пирожков-пончиков, в секунду, не делая страдальческого лица — мол, у плиты жизнь гроблю. Весело! С разговором! Куча начинок, рецепты — в зеленых клеенчатых тетрадках стопкой.
Она не морщилась: "А, это ты, а я занята". Таня откладывала дела, чтобы тебя сначала накормить, потом спросить, чем помочь. Внимательные карие глаза, темно-рыжая челка. Быстрая Белка.
У них в доме хорошо праздновалось и хорошо грустилось. И вкусно, и шумно, и тихо, и заботливо. Когда ты — родной, нужный, а здесь — очаг, приют. Такое благословенное время. Такое счастье для всех путников, что был у них этот дом.
Дети, собаки, суп харчо, Игорь умеет варить правильный суп харчо — чтобы баранинка, и сам выбирал мясо с утра, если вечером гости. Знали, кто что любит, кто — мяско, а кто — рыбку. А кому сальца с жареной картошечкой. Большими компаниями сиживали за столом, и стол большой — гости довольны, беседы до утра.
Удавка долгов
Много говорилось и много советовалось. В частности, возник старый приятель Игореши, еще по школе, предложил войти в долю — гонять в Китай за тряпками. Игорь прикинул и согласился.
Понеслось! Обувь, колготки, майки, полотенца. Пластмасса и галантерея, посуда и опять обувь, колготки, майки.
Таня отнеслась к затее мужа сначала с недоверием, а потом — привыкла ведь за столько лет доверять ему — тоже втянулась, уволилась с работы, и началась у них нескучная шебутная челночная жизнь.
Сколько-то лет все нормально, даже в квартире ремонт сделали, успели проплатить Димке за институт. А потом все стало падать, рушиться, ломаться, гибнуть.
А еще — долги. Кредиторы так сдавили удавку процентов, что пришлось продать квартиру, переехать к свекрови и слушать там вполне, конечно, справедливые, но такие неприятные в то время слова.
Игореня рванул в депрессию, как многие кидаются в выпивку. Игореня лежал на диване и жаловался на головные и желудочные боли. Таня, сбросив для начала килограммов десять, мантулила на трех работах, никакого, разумеется, отношения к тому, что у нее было записано в дипломе, не имеющих.
Потом начала выступать Светка — насчет демонстрации припозднившегося переходного возраста. Какие-то истеричные уходы из дома и проживание на съемных квартирах с почти случайными, но такими же несчастными и не понятыми родителями подружками.
Спасибо Димке — он худо-бедно все-таки тянул учебу, несмотря на хронические опоздания с выплатой. Свекровь винила во всем Таню, а у той не было сил, чтобы элементарно огрызнуться.
Что — сказать? Что — спросить?
Потом силы все-таки нашлись. Она сказала Игорю:
— Все, не могу больше. Давай уйдем. Уедем. Что-то сделаем.
Они сняли домик. Вполне неблагоустроенный, с участком, заваленным ржавым металлоломом и гнилой фанерой. Таня набрала воздуха в легкие и взялась метр за метром чистить-убирать — этот дом, этот двор. Свою жизнь, короче, приводить в порядок.
Игореня страдал. Он сидел на крыльце, курил и жаловался Тане. Таня кивала и таскала железо на дальнюю помойку. Игореня просил внимания, а Таня говорила: "Позже!" И шла за водой — в гору. Одно ведро, два ведра, шесть ведер. Потом купила бадью на колесах. Стало легче.
Свекровь вышла из себя и купила Игорене машину — взамен давным-давно проданной бамовской еще "Волги". Игореня оживился и подался в такси. Приезжал обедать-ужинать и раздражался, если к его приходу не был разогрет ужин.
Таня почему-то начинала оправдываться и говорить скороговоркой — что в баллонах закончился газ, а дров для печи нет, а электроплитка сгорела еще на прошлой неделе — ты же знаешь.
Игореня, вышагивая в ботинках прямо по вымытому полу, смотрел презрительно на суетливые Танины попытки нарезать хлеба, намазать масло, предложить бутерброд.
Садился на крыльцо и молча курил, уставившись вдаль.
Потом — Таня слышала — хлопала дверца машины, Игореня уезжал. А Таня даже выскакивала за ним — сказать ли? Спросить ли? Что — сказать? Что — спросить?
Так и уехал однажды. Молча. Детей, уже вполне осмысленно — подросших молодых людей, — раздосадованная общим неблагополучием и неблагоустроенностью — все Таня виновата! — забрала свекровь.
Стоял конец октября. Дров в доме не было. Воды тоже. В прохудившихся сенях гулял ветер и лаял приблудный, никакой не сторожевой, пес Шарик. Шарик лаял от тоски, холода и голода.
Таня позвала собаку и, глядя, как пес дожирает последнюю булку, заплакала, уткнувшись в рыжую собачью шерсть.
Силуэт в окне
Игореню Таня не видела года два. Светка вышла замуж — вполне даже, как оказалось, благополучно. Димка живет на несколько домов — когда у бабушки, когда у отца, когда у матери. Он спокойный, уравновешенный молодой человек, работает в совместной фирме, звезд с неба не хватает, но своего добьется непременно — упорный. С матерью у него отношения ровные.
Таня снимает небольшую квартирку в Ново-Ленино. Конечно, на дорогу куча времени уходит, но квартплата вполне по силам, даже остается на такую роскошь, чтобы завести тесто, напечь пирогов и позвать гостей. Все гости в Танином доме — уже из новой жизни. Прошлое оборвалось, нет почему-то возврата — нет уж былых праздников, тех давних лиц. О прошлом не думается — нет воспоминаний, нет боли. Новые подруги вопросов не задают. У всех своя жизнь — и столько у каждого забот, проблем, у кого нет денег, у кого — здоровья, у кого — счастья.
Игореня по-прежнему работает в такси. Если бывает поездка в Ново-Ленино, берется охотно. Быстро катит мимо дома — он знает, Димка показывал — там живет Таня.
А однажды все-таки тормознул во дворе. И стояла долго машина, а Игорь все вглядывался в окна — не мелькнет ли за шторами, там, где оранжевый свет, знакомый силуэт. Рыжая челка. Карие глаза.
И слышит свой собственный голос издалека, ниоткуда.
— Ты моя верная индейская жена — Быстрая Белка!
И что-то хватает в сердце, заливает его уж такой холодной водичкой, такой холодной, уж не вода это вовсе, а лед, сжимает холодом, перехватывает дыхание. Вот бы заплакать в голос. Но кто услышит твой плач? Здоровый, крепкий мужик. Седой.
Медленно выползает машина, а потом — быстрей, бегом, прочь. Игорь достает сигарету. Привычные движения. Сигарета. Зажигалка. Затяжка. Потом другая.
— Игорь, ты? — раздается по рации голос диспетчера, — возьми пассажира на Байкальской.
— Еду.
И машина мчится по ночному городу.

Метки:
baikalpress_id:  6 450