У жителей Иркутска есть свой язык

Приезжие люди спотыкаются о наши "вехотки", "вилки" и "бравеньких" тетенек

Бытует мнение, что сибиряков отличает правильная и чистая речь, которая досталась нам в наследство от декабристов. Но это всего лишь легенда — декабристы оказали влияние на ход исторических событий, но никак не повлияли на качество языка. Сибиряки слышны сразу — частая речь, рубленые фразы, протянутые безударные слоги, практически неразличимые утвердительные и вопросительные интонации, да еще словечки вроде "бравенький", "вехотка" и "маленечко". О том, почему нас не понимают москвичи и уральцы, как образуются чисто иркутские слова и выражения, мы беседуем с нашим экспертом в области русского языка — Людмилой Рябовой, кандидатом филологических наук, заведующей кафедрой гуманитарных наук Восточно-Сибирского филиала Российской академии правосудия.

Пропадина ты моя, пропастина
Вот какая история приключилась с жителем Москвы, который женился на иркутянке. Этот товарищ встретил свою будущую жену, будучи уже мужчиной в возрасте, и перебрался жить к ней. Примерно на втором месяце их совместной жизни случилось им побывать в бане. И вот жена произносит фразу: "Возьми там вехотку мне спинку пошоркать", которая вводит москвича в ступор. После некоторой паузы он наконец выдавил из себя: "Чего ты хочешь?"
— Вехотка — это наше, сибирское слово, — говорит Людмила Генриховна, — причем интересно, что до Уральского хребта люди говорят "мочалка", а за ним — "вехотка". То же самое с поварешкой — нам это слово кажется нормальным, понятным, а за Уралом говорят "половник". Или слово "взъем", которое в центральной части России произносится "подъем" (ноги). Все это примеры проникновения в городскую речь сельского говора. Причем есть наиболее распространенные слова, которые понятны любому сибиряку, а есть варианты одного и того же слова, которые более четко означают принадлежность говорящего к территории. Например, у нас говорят "пропастина", а в Красноярском крае — "пропадина".
В речи иркутян встречаются слова, которые попали к нам из Забайкалья, они, может быть, не так популярны, как примеры, приведенные выше, но тоже активно используются нами в быту. Например, "шара" — спитой чай. Или паря, девка. Наконец, выражение "бравенький" не кажется нам обидным, потому что смысл его сводится к одобрению. А вот неиркутяне этого не понимают.
— Есть у меня знакомая, которая приехала в Иркутск из Москвы, — рассказывает Людмила Генриховна, — так вот она мне как-то пожаловалась, что коллеги отметили положительные перемены в ее облике этим словом — бравенько. "Я понимаю, что бравым может быть солдат, так что же, они имеют в виду, что я похожа на солдата?" — спросила она у меня. Я объяснила, что это не так.
Приезжих также обижают нейтральные для нас слова, например "свекровка" и "малахольный". С последним словом произошла следующая история. Некий студент, приезжий из Новосибирска, женился на иркутянке. Как-то раз он обратился к Людмиле Генриховне с вопросом, что же значит "малахольный".
— Я удивилась, — вспоминает Людмила Генриховна, — что он не знает значения этого слова, хотя оно спорное. Некоторые люди высказывают на этот счет разные точки зрения. А в словаре русского арго, который был составлен Елистратовым, есть определение этого слова. Не такой как положено, странный, чудной, убогий, слабый, беззащитный, тут же — суетливый, бестолковый. Имеет также уголовное происхождение. Кроме того, предполагаемая этимология имеет древнееврейские корни. Есть в этом языке слово "малох", что означает "ангел"! На иврите это означает "добряк". У нас же, давайте вспомним, Федор Михайлович Достоевский решил написать книгу об идеальном человеке и написал роман под названием "Идиот".
Мая твая не понимай
Второй составляющей городского языка, помимо диалектов, является переосмысленная литературная речь. То есть официальная речь, которая переработана и адаптирована к повседневному использованию. Если можно так выразиться, это речь грамотного горожанина, который поймет просторечное "ездиют", "ихний" или "хотишь", но сам таких слов не употребляет.
Людмила Генриховна тут же рассказала забавную историю, которая произошла с гражданином Китая, который безупречно знал и понимал литературный русский язык, но никогда не слышал живой русской речи. Впервые он познакомился с ней в Иркутске. Этому товарищу необходимо было добраться до Студгородка, причем на трамвае. Вот он и стал спрашивать у иркутян, на каком именно трамвае он может туда доехать. "На первом", — ответил прохожий. Этот ответ китайца не удовлетворил — на первом попавшемся, что ли? "На единице", — ответил второй, и снова китаец не понял — как же можно верхом на цифре доехать? "На однерке", — подсказал третий и этим почти убил гостя.
Еще один пример связан со словом "гача", которое ситуативно гораздо точнее слова "штанина" и относится к разряду переосмысленного литературного.
— К примеру, у брюк — брючина, у штанов — штанина, а у колготок или ползунков что? — рассуждает Людмила Генриховна. — Гача — универсальное слово, которое означает и штанину, и брючину, и так далее. Или "стайка" в значении не помещения, где содержится скот, а кладовки — тоже довольно часто встречается в речи городских жителей.
Идеологическая девственность улиц
Наконец, третий кит, на котором стоит городской язык, — это сугубо местные слова или ударения. В Иркутске, например, часто можно услышать "плотинА" вместо "плотИна". Или "на ГЭСе" вместо "на ГЭС". Появлением этих слов мы обязаны строителям, которые эти самые гэсы и плотинЫ строили.
— Такие ударения возникают именно в тех случаях, когда к чему-то начинают относиться как к чему-то привычному, — говорит Людмила Генриховна.
Практически то же самое произошло с иркутским Академгородком, но только в несколько ином, обратном, что ли, направлении. Вообще-то принято говорить "акадЕмгородок", но, то ли из-за не совсем понятного трепета перед достижениями научной мысли, то ли по незнанию, иркутяне часто говорят "акадЭмгородок". Наверное, в их понимании "э" свидетельствует о принадлежности к некоей элитарности, которая таким образом подчеркивается фонетически.
Исторически сложилось и закрепилось еще одно неправильное ударение на первом слоге — Якоби.
— А ведь человек носил фамилию ЯкОби, — говорит Людмила Генриховна. — Но мы привыкли говорить Якоби, и с этим уже ничего не поделаешь.
Язык Иркутска нашел свое выражение и в названиях улиц и в манере их написания. Например, у нас мало бульваров, проспектов, а набережных нет вовсе.
— Вот смотрите, Цесовская Набережная, Нижняя Набережная, — приводит пример Людмила Генриховна. — Вы знаете, как они пишутся? Улица Цесовская Набережная, улица Нижняя Набережная. Но зачем? Ведь набережная — это и есть обозначение улицы, только оно указывает более точно ее местоположение.
Еще одна "уличная" особенность Иркутска заключается в том, что большинство улиц сохранило окончание "-ая", то есть улица "какая", а не улица "кого". Цимлянская, Волжская, Донская, Байкальская, Горная, Подгорная — именно так называли улицы наши городские предки. Можно сказать, что Иркутск (и его градоначальники) в каком-то смысле сохранил идеологическую девственность улиц.
Мы не чокаем, мы нокаем
И все-таки, как говорят сибиряки? По каким речевым флажкам нас замечают другие жители России?
— Мы тянем заударные гласные, — говорит Людмила Генриховна, — поэтому создается ощущение, что мы четко проговариваем слова в быстром темпе. У нас рубленые фразы и частый ритм. Мы ни в коем случае не окаем и не акаем. Например, была у меня подруга из Саратовской области, которая однажды поставила эксперимент и заговорила вдруг на родном для меня сибирском языке. Я поразилась и спросила, как она это делает. Она ответила просто: "Тяну заударные гласные и все".
Кстати, есть у сибиряков красивая легенда о том, что, дескать, они говорят на самом правильном и грамотном, понятном языке благодаря декабристам.
— Это всего лишь легенда, — убеждена Людмила Генриховна. — Судите сами, декабристы здесь действительно были, жили, оказывали влияние на прогрессивные силы нашего отечества и так далее. Но... Давайте вспомним, во-первых, сколько их было человек на такую огромную территорию, как Сибирь, а во-вторых, сколько потомков декабристов остались здесь жить. Так что язык здесь ни при чем.
Еще одна особенность сибирской речи — мы практически идентично интонационно произносим вопросительные и утвердительные предложения.
— Приведу такой пример, — говорит Людмила Генриховна. — Как-то мы с коллегами в университете ждали приезда машины, которая должна была увезти сочинения абитуриентов на проверку. И вот машина задерживается, а мы волнуемся, ходим по коридорам и спрашиваем друг у друга: "Машина пришла". "Что, пришла машина?" "Нет, я спрашиваю, пришла ли машина". "А мне показалось, что вы сказали, будто машина пришла".
Кроме этого, сибирякам приписывают только им свойственное употребление "чо". На самом деле, "чо" еще в 70-е годы было признано литературной нормой. То есть чокают не только сибиряки, а больше половины жителей России. Еще одно наше словцо — "но" в значении "да". Людмила Генриховна вспомнила, как приезжая с запада учительница, отчитывая нерадивого ученика и получая на каждое свое замечание кроткое "но", пришла в невероятное волнение, ей показалось, что наш сибирский мальчик измывается над ней, как будто говоря своим "но" — "ну, и что дальше?".
Вот такой он, городской язык, на котором говорит большинство из нас. Есть язык городских улиц, учреждений, контор, магазинов, школ, работы. И даже есть язык, на котором читают и говорят читатели "Пятницы".

Загрузка...