Как искренне любили...

Судьба, наконец...
Ух, как гуляли Вова с Валериком! И даже не то чтобы отдыхали, отдых — это что-то расслабленное и, как правило, кратковременное. Но Вова с Валериком, будучи людьми творческими, как раз и превратили свою жизнь, всю без остатка, на создание практического пособия "Как не умереть от скуки". Скука же может подкрасться незаметно, скинув громыхающие сапожищи, боcичком, неожиданно и врасплох. Поэтому всегда бдить надо, как пограничнику в засаде — как бы чего.
Но две головы, как известно, лучше. Поэтому, когда Вова, например, притомлялся — и караул, как ни грустно, может устать, — тогда Валерик включал резервный запас энергии — и опять фейерверки, кавалькады в чащах и кровь по жилам — пульсирующими ручьями.
Пока судьба наконец не столкнула этих двух товарищей, и Вова и Валерик совершенно бездарно и малопродуктивно обретались в почти случайных компаниях, где мало кто мог оценить и тонкую шутку, и неожиданную реплику, и хлесткое замечание. Уходили эти жесты, как вода в песок без ценителей-почитателей-поклонников-фанатов. А уж если на тупых гопников со своим специфическим номерком нарвешься, то можно и схлопотать — когда в дыню, когда в бубен.
В общем, не жизнь, а сплошное прозябание. Скрашивало, конечно, наличие у того и у другого по верной жене. А где верная жена — там и лапочка дочка. Это Валерикова Марьяша родила Валерику славную Оксану. Живи да радуйся, это Марьяша так считала. Квартира, хоть и жили с Марьяшиными родителями, огромная, сталинской постройки — в коридорах хоть на велике раскатывай, есть где развернуться и никто не вяжется. Это все Марьяша чудненько устроила, в свое время объяснив доверчивым маме с папой, что у них — у Марьяши с Валериком — теперь своя семья, и вообще все свое, территория делится на две неравные части, и вход к молодым — в случае крайней необходимости.
Марьяшина мама хотела что-то вякнуть обиженно, но Марьяшин папа жену приструнил, осадил и попрекнул — доча была поздняя и единственная, так что измываться над единственной — последнее дело. Разберутся сами, без нас, решили Марьяшины родители и к молодым не вязались. Тем более что Марьяна не была ни глупой, ни проблемной. Веселая и симпатичная, институт и немножко спорта, никаких сомнительных знакомств и капризов в подростковом возрасте. Так что, если барышне двадцать два, диплом, профессия и ровный характер — что тут беспокоиться, если она сообщает, что влюбилась, полюбила, выходит замуж, а жить будут "у нас".
Валерика до свадьбы Марьяшины родители видели мельком, дочку своим вниманием к ее избраннику не допекали, ненужных разговоров на тему "как вы будете жить" (в смысле — на что) не заводили. Тем более что Марьяшины родители не бедствовали и помочь "на первых порах" казалось им делом вполне естественным.
Свадьбы как таковой с фатой, горстями монеток и зерна и криком "Горько" на счет "и — раз, и — два..." не было. Валерик презрительно расхохотался на естественное предложение Марьяши посидеть тесным кружком: "только родственники" — обсмеял дурацкие обычаи и глупые траты. Регистрировали они свой брак, одетые в одинаковые синенькие джинсы и белые маечки. Непринужденно и весело. В тот день отправились по гостям, показывая свое новенькое свидетельство о браке, очень смеялись над опешившими друзьями — вот такие мы оригиналы с нестандартными поступками.
В большущую Марьяшину квартиру Валерик попал с окраины, из района, застроенного двухэтажными деревянными бараками, где самогонку и бражку попивали прямо с утра невозмутимо, как Марьяша, к примеру, свое сливочное какао.
Чистый клоун
Валерику жизнь в бараке казалась совсем не естественной. Ему, к примеру, трудно было понять, что здоровущий мужик в наколках, не расстающийся с драной тельняшкой в любое время года — его родной отец, а пугливая, рано состарившаяся женщина с метлой — его мать. Окружение — его родственники, соседи — казалось нервному Валерику просто сбродом. Мать он слегка презирал, отца боялся, потом к страху прибавилась брезгливость. Все чужое в квартире, которую и домом назвать язык не поворачивался. Неумелые попытки матери навести порядок, хамские реплики отца по этому поводу — Валерик с детства чувствовал себя лебедем, по странной прихоти судьбы попавшим в грязный курятник.
Кстати, и мать Валерика недолюбливала, ей привычнее было и спокойнее со старшими его братьями, если ругнутся когда, то и помирятся. А Валерка — ну чистый клоун. И одет как клоун, и говорит.
Так что Марьяша для Валерика — это шанс и счастливый билетик. Чтобы так все сложилось! Что ему светило — какая-нибудь Людка или Светка, соседки по бараку? С крашеными лохмами и уже подлинявшими от раннего опыта блудливыми глазами?
"Бежать!" — решил Валерик и стал отираться в компаниях поближе к центру, все-таки публика почище. Там и встретил хорошенькую Марьяну, которая сразу запала на Валерика — покорил он ее независимостью суждений, трагической молчаливостью и неожиданным признанием, что пишет стихи.
Марьяша с благоговением приняла тетрадку, исписанную аккуратным каллиграфическим почерком, и Валериковы поэтические томления странным образом подействовали на эту барышню из хорошей семьи — жалость и сострадание затопили впечатлительную Марьяну, захотелось сберечь, спасти, увести. Жертвы захотелось и слез очищающих! Чтобы — рука в руке.
Сама же, залитая этим потоком слез, и кинулась искать страдальца, узнав через третьих лиц адрес, прибежала поутру, застав все семейство за утренней трапезой. Первачок и сальце, душевная компания, возглавляемая красномордым дядечкой в тельняшке. Марьяна, видевшая подобные мизансцены только в кино и у режиссеров-неореалистов, оторопела на секунду, а потом, под громкое ржание массовки, решительно взяла своего героя за руку и повела в даль светлую. По дороге к этой дали она скороговоркой сообщила охреневшему от новостей Валерику все преимущество их новой и совместной жизни. Уговаривала и уговаривала не думавшего сопротивляться Валерика! За муки, короче, полюбила!
Веди гостя!
Когда поднимались по широченной, выложенной чистеньким кафелем лестнице, у Валерика, несмотря на вид независимый и гордый, тряслись коленки. Он со страхом ждал встречи с суровыми родителями, которые вышибут его, как паршивого щенка, из этой красивой, видно же, полной достатка жизни, прямо по этой чистенькой лестнице, по этим широченным основательным ступеням.
Но Марьяна крикнула в глубину гигантской квартиры:
— Мы пришли, и мы хотим чаю.
И опять же за руку (эта привычка держалась у нее еще пару лет, пока Валерик не отучил) поволокла в свою комнату, которая, собственно, и не была одной комнатой, привычной — когда кровать, стул, стол, шкаф.
Марьяшина комната фантазией архитектора причудливой аркой была разделена на спаленку и будуарчик-кабинетик, совсем недавно служивший, видно, игровой — потому что имелась тут ниша с полками, а на полках — куколки и мишки, да не просто, а, видно, коллекционные, потому что не надо быть никаким специалистом, чтобы не понять, что игрушечки эти — непростые и совсем не те, что продаются в магазине "Детский мир" на улице Урицкого.
Еще стоял симпатичный инструмент красного дерева, Марьяша махнула рукой, когда впечатлительный Валерик попробовал взять аккорд: "Пианино совсем расстроено", — Марьяша оказалась никудышной музыкантшей. И стеллажи с книгами имелись, и эстампы-гравюры по стенам, и ковер мягкий на полу, и стульчики-полукреслица, и кушетка.
А потом — осторожный стук в дверь:
— Марьяша, веди гостя чай пить.
И Марьяшина маманька, немолодая, в седеньких букольках, препроводила фыркающую от церемоний Марьяшу с Валериком сначала в ванную — Валерик таких помещений, выложенных цветным кафелем, отродясь не видел, а потом и в столовую, потому что кухонька с плитой — в комнате отдельной, а тут настоящая столовая — с угловым диванчиком, со столом, устланным льняной скатертью в крупную желтую клетку. А уж на столе!
Марьяша, грызя домашнего изготовления сухарик мелкими белыми зубками, подкладывала Валерику закусон, а Валерик негнущимися, как ему казалось, корявыми пальцами хватал то бутерброд с сырком, то с икрой зернистой, то с рыбкой осетриной, чувствовал себя настоящей деревенщиной.
А Марьяша щебетала и щебетала, сообщала подробности своей небогатой на события биографии, а потом и сообщила, что главное в ее жизни — это встреча с Валериком. Вот так сразу в лоб, прямая девушка. И Валерик понял, как надо реагировать. Он оторвался, наконец, от еды, вытер губы и пальцы салфеткой жестом привычного к такой процедуре аристократа, откинул прядь волос, художественно оформившую его взволнованное лицо, посмотрел на Марьяшу взглядом глубоким и проникновенным, припал к ее ручке с зардевшимися пальчиками, сжимающими свой сухарик, и пробормотал слова любви, предложения, восхищения и благодарности судьбе. И сам себе: браво, Валерик.
Больше из этого дома он никогда уже, естественно, не ушел. Да и кто бы при памяти ушел от таких бутербродиков на клетчатой скатерти, от горки сухариков, усыпанных тмином и укропом и от чудной барышни Марьяши с ее веселыми карими глазками.
В тот же вечер Марьяша сообщила родителям о бесповоротном своем решении. А через пару дней за руку же поволокла своего чудного Валерика подавать заявление. А Валерик — не дурак — конечно же, и не дернулся. Только за чемоданчиком быстро съездил в родной барак, где крепко пьющий вторую неделю папаша совсем даже и не отреагировал на уход сына в большую жизнь, маменька хотела было всплакнуть, но дел-то невпроворот, еще двор мести, поэтому иди, сына, некогда, с Богом!
Дружба навеки
И зажили Валерик с Марьяшей чудесной новой жизнью. И Марьяша дарила Валерику свой город — с его неизвестными Валерику музеями, библиотеками и филармонией. С прогулками по чистым и незаплеванным скверам и набережным. С его кафе, где можно взять чашку кофе и просидеть целый час, болтая ни о чем.
Жизнь хорошая — в комфорте и неге. Каждый понедельник Марьяша, как будто бы втайне от Валерика, чтобы не ранить его поэтическую натуру, брала у родителей денежек на эти кафе-музеи, да какие там суммы — мизер, зато как дышится на бульварах, какой аромат у кофе!
И друзья Марьяши под стать — книжки, фильмы, споры. Сначала Валерик отмалчивался, а потом Вову встретил, и подружились парни навеки. Столько общего. И в биографии — тоже. У Вовы — жена Дашутка, а сам Вова из местности, имя которой... Да ну эту малую родину, ее скучные ритуалы, когда есть город большой, где встретить можно столько чудес, самое расчудесное — это их жены Марьяша и Дашутка. Про жен хорошо было говорить под пивко, портвешок и под водочку. Устроившись где-нибудь на подоконнике в общежитии, в обшарпанной комнатушке, полной веселых и нетребовательных студенток, смотреть на них снисходительно, попивая себе из кружечки, из стаканчика, шутить с ними, дурочками, и знать, что погуляешь вот так денек-другой и домой вернешься, а там... И Марьяша — цветочек — там! И Дашутка — цветочек! И ждут верные жены своих мужей, ушедших в плавание, как гордые морячки!
Неожиданный сбой
Только сбой произошел сначала у Валерика в программе, а потом у Вовы. Марьяша доченьку родила. И совсем не по делу стала вязаться к Валерику — круг обязанностей определила, прямо по пунктам, и чуть что — отец ты или не отец, муж, дескать, или не муж? Раздражительная стала, чуть что — в слезы, и никакого тебе утреннего бутербродика, и ни кофе тебе, ни какао с чаем. Сильно тогда обиделся Валерик на Марьяшу и воспитывать стал. Молчать неделями и пропадать сутки-двое-трое. Знакомых-то тьма. А с Вовой еще прибавилось. И тетеньки разные, одинокие и разведенные, и в поиске, и с надеждой.
А Валерик — обаятельный, и Вова — обаятельный. А уж пошутить-погулять могут, да юмор всякий, да сюрпризы и приколы. Тетеньки хохочут! И в гости зовут. Женщин одиноких ведь всегда много, и всех утешить можно, если слово заветное знаешь.
Потом Вовина жена Дашутка ни с того ни с сего ультиматумы стала выдвигать. И это кому? Вове? Это у которого знакомых одиноких тетенек, которые ждут не дождутся! И Вова тогда ушел от Дашутки, Дашутка спохватилась было, затеяла беготню по городу — с плачем, вернись, мол, Вова, давай поговорим. Но на Вову уже наметилась Ира, развернулись вполне тактические и стратегические действия, Дашутка, естественно, пасанула, осталась в одиночестве стенать и ругать себя. Кстати, долго она переживала свое с Вовой порушенное счастье, себя винила, страдала бессонницей, худела, толстела, снова худела, сходила с ума. И не верила ничему на свете больше хорошему. А потом — очухалась, не в один день. И не в один год. Пришла в себя, вышла замуж за хорошего человека и на прошлое свое, когда убивалась по Вове, смотрит теперь с грустным недоумением — что это было с ней, какое затмение нашло?
Когда это было?
В то же время, когда Вова осел уже у Иры, Марьяша однажды встретила своего Валерика с позабытым им чемоданчиком и напомнила адрес, по которому Валере следует отправиться. Все мы, дескать, родом из детства, а у Валеры мозгов не хватило насчет прописки в свое время на территории этой километражной квартиры. Казалось ведь, что "какавно-бутербродное" счастье будет длиться вечно и Марьяша вечно будет смотреть своими веселыми карими глазками. А Марьяна какой-то фортель выкинула вроде возобновления знакомства со своим бывшим одноклассником по музыкальной школе. Вернулась, значит, к истокам и в свою среду. А Валерику — ариведерчи.
А Валерику домой в барак к папе в тельняшке не хотелось, поэтому он поехал к Вове, в смысле, к Ирке, ждать там Вову, обсудить с другом, как жить, посоветоваться. А Вова был на гулянке. Ирка по этому поводу сильно злобствовала, а Валерик взялся утешать. И когда Вова явился через неделю, то его встретили вполне утешенная Ирка и Валерик в Вовкиных клетчатых тапках, и Валериковы шмотки из чемоданчика перекочевали на полку в шкафу, а шмотки Вовы, наоборот, в Вовин уже чемоданчик-сумочку "Адидас", вместительную сумочку.
Вова рот открыл. Так пока и ходит с открытым ртом. Ему, конечно, есть куда поехать. Вовам всегда есть куда. Пока, во всяком случае. Хотел было к Дашутке, а потом застыдился, застеснялся. Уехал к тетеньке Тане.
С Таней Вове скучно. Хоть и любит его Таня.
С Иркой Валерику тоже скучно. Хотя Ирка тоже говорит, что любит. И водка уже не лезет, и пиво — все-таки для подростков. С пива и Валерик сонный ходит, и Вова говорит, что пиво мысли вяжет. А какие такие мысли? Одна только и есть, что скучно. А было весело... Как весело было! Как они заворачивали с Валеркой этот город в целлофан с бантиком! Как молоды были! Как искренне любили! Только когда это было? И было ли...

Загрузка...